Станислав Пономарев - Гроза над Русью

Круг рассмеялся. Святослав, слушавший очень внимательно, просил Окулу продолжать.

— ...Загрузили мы тысячи кусков аксамита, адамашки да паволоки[74], — рассказывал старый ратник. — Принесли мы с греками роту про мир меж нами, всякий по обычаю своему — они в ихней молельне, а мы Перуну — на мечах! По ряду с ромеями мы даже в мыльни ихние ходить теперича могли.

— А в мыльни-то пошто? — подал голос молодой отрок из свиты

Святослава.

— Эх ты, голова куриная! — усмехнулся Окула. — Дак в ихние мыльни одни што ни на есть греки ходить могли, а всем иным и прочим гостям полный запрет!

— А-а-а!

— Вот те и а-а-а! Варежку закрой, не то пень проглотишь, — заметил Святич смутившемуся парню.

— Продолжай, што далее-то было, дядька Окула.

— А далее вот што... Греки оченно опасались наших гостей ецких и выговорили по ряду пускать в един раз на торговище в город не более пяти десятков их, и то неоружных. Олег посмеялся, Дал добро, потом прибил свой щит на вратах царьградских: вроде как зарубку на носу царя ромейского исделал на долгую память. Следы, чать, от того щита до сей поры остались...

В это время к Святославу подошел воевода Вуефаст, шепнул что-то на ухо. Князь потихоньку, чтобы не помешать рассказу, встал и исчез в темноте.

Окула, не заметив ухода Святослава, неторопливо продолжал свою повесть:

— ...И повелел Вещий Олег поставить на лодиях паруса из паволоки. Стал караван наш ако стая жароптиц сказочных, а Стрибожьи внуци[75] повели нас домой — на Русь Арабы потом сказывали, што царь Леон от злости и кручины великой корзно свое изодрал в клочья. Однако ж цельный месяц не решался сорвать щит русский со своих ворот. Страшился, а вдруг мы воротимся...

— Знай наших! — смеялись дружинники. — Не забижай Русь!

— Да-а... А на третий день разгневался Стрибог, дунул и порвал все наши паруса. В гордыне своей позабыли мы дань отдать грозному богу. Так он сам взял ее с нас. Волны — слуги царя морского Переплута — в един миг ухватили два десятка лодий с людьми и узорочьем. Тогда Переплуту да Стрибогу быстрому повелел князь наш Олег дань отдать щедрую. Исполнили мы волю божескую, честию поклонились: успокоились тогда внуци Стрибожьи, стали дуть тише. И сказал князь Вещий: «Полотняные паруса принесли нас сюда, к победе и славе, они же доставят нас домой!» и повелел ставить паруса русские с ликом Дажбога. А на Олеговой лодии был парус с ликом Перуна грозного. Весь путь помогали нам Стрибог да Переплут и скоро довели нас до дома. Весть о подвиге нашем облетела соседние стороны быстрее стрелы Перуна. Мы еще разгружали по градам да весям дань ромейскую, а Итиль-хан козарский послов с великими дарами в Киев-град прислал, вечного мира просить у Олега. Братом называл и заказался шарпать русские пределы от века и присно.

— Коротка, однако ж, память козарская, — отозвался Святич. — Несчетно набегов с тех пор свершили козары на Русь.

— А што, дядька Окула, сказывают, не было тогда печенегов близ пределов наших? — спросил Тука.

— Верно сказывают. Появились они при князе Игоре. Поначалу мир обещали крепкий, но уже через четыре лета были с нами ратны. Печенег, он ако ветер-круговей: налетит, размечет все округ, пошар-пает, где плохо лежит и был таков. К стойкой битве печенег не способен. Напасть мыслит исподтишка, задавить тройным перевесом, а чуть не по его — бежит сломя голову. К дружбе крепкой не способен — коварен зело и дик...

— Дак сказывают, миром они с козарами. Вместях на нас прут, заметил все тот же молодой отрок.

— Вместях? — глянул на него Окула насмешливо. — Помяните мое слово, поцарапаются печенеги с козарами на виду у нас. Надолго их мира не хватит.

— Братие! — раздался вдруг голос Святослава. Он стоял в середине круга, около костра, положив руку на плечо невысокого ростом воина. Многие узнали в нем переяславского дозорного ратника Летку.

— Братие! — повторил князь. — Славные вой переяславские силами малыми скрозь посекли переднюю орду козарскую!

— Слава! — громыхнуло окрест и покатилось от костра к костру. Слава-а-а!!!

— Четыре тысячи степняков полегли у стен Переяслав-града. Их воевода Казаран-тархан еще нынче поутру взят в полон сторожей сотского Колюты...

— Слава сотскому Колюте! — прогремело вокруг.

— А Хаврат-эльтебер, тот, что привел воев козарских к Переяслав-граду, рассечен надвое смердом Кудимом Пужалой!

— Слава смерду Кудиму! Слава богатырю земли Русской!

— В поединке. — продолжал Святослав, поднимая руку — городник переяславский Будила повалил заморского богатыря Абулгаса и взял его в полон!

— Слава Будиле-городнику!

— А побит лютый ворог промыслом славного и зело хитрого в науке ратной воеводы Слуда!

— Слава витязю Слуду! Слава Перуну!

Вороны и галки, гомоня, взлетали с вершин деревьев в ближайшем лесу и метались в свете костров. Иные подлетали так близко, то перья их вспыхивали и птицы падали в огонь. Все знали — то жертва небес, счастливейший знак! Берегись, козарин! Страшись, печенег! Не попасть бы и вам в полымя, ако те вороны да галки.

А Святослав, показывая на смущенного общим вниманием Летку, сказал:

— А вот везучий да удачливый витязь Летко Волчий Хвост. Хотели его гри печенега обратать во чистом поле, да не дался он им. Потеряли те три печенега свои буйны головы. А Летко вновь без единой царапины. Вот такой он удалец! А посему, братие... Слава комоннику русскому Летке!

— Слава! — пронеслось по кругу. — Слава комоннику русскому!

Летко Волчий Хвост покраснел от смущения. Он считал — напрасно гремят ему «славу». Дело-то обычное — схватка с печенегами...

Однако добрая весть передавалась из уст в уста: народ отдавал должное молодечеству русского наездника, повалившего в чистом поле трех лихих степняков.

— А что? — оглянулся вокруг Святослав. — Чать, к лицу будет Летке золотая похвала? — И с этими словами князь торжественно надел на шею героя плетеный золотой обруч — один из самых высоких знаков русской воинской доблести.

Уходя от костра, Святослав позвал с собой сотского Святима. Поведав ему об измене полоцких купцов, наказал крепко сторожить ворота и, не подавая вида, приглядывать за коварными гостями. Но не трогать их до поры по времени.

— На то знамено дам! — сказал, прощаясь, великий князь.

Поутру, едва солнце показало багровый лик свой над изломанной кромкой дальнего леса, в поле с юга налетела туча печенегов. Полыхнули огнем оставленные смердами селища и погосты. В Киеве и окружных крепостях загудели била.

Толпа степняков сотни в четыре бурей пронеслась по правому берегу Лыбеди, осыпая защитников градом стрел. В ответ полетели из катапульт раскаленные камни и ответные стрелы руссов. Когда лавина печенегов прогрохотала мимо, на земле остались лежать десятки неподвижных тел. Другие, раненые, с криками пытались отползти подальше от опасного места Несколько покалеченных лошадей бились в смертельной агонии.