Амеде Ашар - В огонь и в воду

Как! Она, Орфиза де Монлюсон, герцогиня д`Авранш, покорена каким-то дворянчиком из Гаскони! Она, которой поклонялись вельможи, бывшие украшением двора, в одно мгновение связала себя с мальчиком, у которого только и было за душой, что плащ да шпага! Гордость её возмущалась и, сердясь на себя, она дала себе слово наказать дерзкого, осмелившегося нарушить её покой. Но если он и выйдет победителем из предложенной ей борьбы, он сам ещё не знает какими жертвами ему придется заплатить за свою победу!

С первых же дней Орфиза показала Югэ, какая перемена произошла в её мыслях. Она приняла его, как первого встречного, почти незнакомого.

Затерянный в толпе посетителей, спешивших поклониться всеобщему идолу, Югэ почти каждый день встречал в отеле Авранш и графа де Шиврю. Продолжая осыпать его всякими любезностями, граф Цезарь, носившийся в вихре увеселений и интриг, тем не менее отнесся к нему, как вельможа к мелкому дворянину. Но у Югэ мысли были заняты другим и он не обращал внимания на такие мелочи.

Взобравшись на третий этаж невзрачной гостиницы, где Кадур нанял ему квартиру, он предался мрачным размышлениям, которые легко могли бы отразиться и на его расположении духа, если бы у него не было хорошего запаса молодости и веселости, которых ничто не могло одолеть.

Орфиза, казалось, совсем забыла разговор с ним накануне отъезда из Мельера, и, как будто мало было одного этого разочарования, причины которого он понять не мог, ещё и жалкая мина Коклико, состоящего у него в должности казначея, окончательно представляла ему все на свете в самом мрачном виде.

Каждый раз, когда Югэ спрашивал у него денег для какой-нибудь из затрат, которые у молодых людей всегда бывают самыми необходимыми, бедный малый встряхивал кошелек как-то особенно и нагонял на Югэ самые грустные размышления. Из туго набитого, каким он был ещё недавно, он превратился в легкий и жидкий, а у Югэ всегда было множество предлогов запустить в него руку, так что очень скоро он должен был совсем опустеть.

— Граф, — сказал ему как-то утром Коклико, — наши дела дальше не могут идти таким образом: мы затягиваем себе пояса от голода, а вы все расширяете свои карманы. Мое казначейство теряет голову.

— Вот поэтому-то и надо решиться на важные меры. Подай-ка сюда свою казну и высыпь её на стол: человек рассудительный прежде, чем действовать, должен иметь представление о своих финансах.

— Вот, извольте смотреть сами, — отвечал Коклико, достав кошелек из сундука и высыпав из него все перед Югэ.

— Да это просто прелесть! — воскликнул Югэ, расставляя столбиками серебро и золото. — Я, право, не думал, что так богат!

— Богаты!.. Граф, да ведь едва ли тут остается…

— Не считай, пожалуйста! Это всегда накликает беду! Бери, сколько нужно из кучки, и беги к портному: вот его адрес, который мне дал мой любезный друг граф де Шиврю, и закажи ему полный костюм испанского кавалера. Не торгуйся! Я играю на сцене с герцогиней д`Авранш, которая оставила для меня роль в одной пасторали, и я хочу своим блестящим костюмом сделать честь её выбору. Беги же!

— Но завтра, граф? Когда пьеса будет разыграна?

— Это значит просто оскорблять Провидение: думать, что оно так и оставит в затруднении честного дворянина. Вот и Кадур тебе скажет, что если нам суждено быть спасенными, несколько жалких монет ничего не прибавят на весах, а если мы должны погибнуть, все наши сбережения ни на волос не помогут!

— Что написано в книге судеб, того не избежишь, — сказал араб.

— Слышишь? Ступай же, говорю тебе, ступай скорей!

Коклико только в отчаянии развел руками и вышел, оставив на столе кое-какие остатки золотых и серебряных монет, которые Югэ поспешил смахнуть рукой к себе в карманы.

Действительно Орфиза де Монлюсон задумала устроить сцену у себя в отеле и, чтобы обновить её выбрала героическую комедию и сама занялась раздачей ролей между самыми близкими своими знакомыми. Граф де Монтестрюк, граф де Шиврю, кавалер де Лудеак, даже сама принцесса Мамьяни должны были играть в этой пьесе, навеянной всемогущей в то время испанской модой. Надо было совершенно подчиниться её фантазии и не спорить, иначе она могла тотчас же выключить из числа избранных.

— Судя по всему, сказал кавалер своему другу Цезарю, нам то с тобой особенно нечему радоваться. В этой бестолковой пьесе, которую мы будем разыгрывать среди полотнянных стен в тени картонных деревьев, тебе достанется похитить красавицу, а Монтестрюку — жениться на ней. Как тебе это нравится? Что касается меня, то осужденный на смиренную роль простого оруженосца, я имею право только вздыхать по моей принцессе. Меня просто удивляет, как серьезно наши дамы, Орфиза и Леонора, принимают свои роли на репетициях. И нежные взгляды, и вздохи — все у них только для героя!

— Ты не можешь сказать, что я пренебрегаю твоими советами, — отвечал Цезарь. — Но всякое терпение имеет пределы, а репетиции эти произвели на мой рассудок такое действие, что я решил скорее приступит к делу: как только разыграем комедию, я покажу себя гасконцу, а там — будь, что будет!

— Ты сам увидишь тогда, быть может, что и я не терял времени. Не на одни тирады и банты оно у меня ушло.

Дело в том, что уже несколько дней Лудеак общался с каким-то авантюристом, таскавшимся повсюду в длинных сапогах с железными шпорами и при длиннейшей шпаге с рукояткой из резной стали. Он был сложен, как Геркулес, и встретить его где-нибудь в лесу было бы не совсем безопасно. Он всегда был вооружен, как рейтар накануне похода. Лудеак водил его с собой по лучшим кабакам Парижа и очень ценил этого капитана д`Арпальера, заслуги которого, уверял он, были плохо вознаграждены правительством короля.

Все знакомые Лудеака не могли понять, зачем он таскает с собой повсюду ненасытный аппетит и неутолимую жажду этого свирепого рубаки, напоминавшего героя тридцатилетней войны.

Граф де Шиврю должен был узнать об этом подробно утром в тот самый день, когда назначено было представление, для которого лучшие модистки Парижа резали на куски столько лент и дорогих материй.

В это самое утро к нему вошел кавалер де Лудеак и, приказав подать завтрак, очень старательно затворил все двери.

— Я всегда замечал, — сказал он, — что обильный и изысканный стол способствует рождению мыслей и дает им возможность укрепиться: поэтому мы с тобой и станем толковать между этим паштетом из куропаток и блюдом раков, да вот этими четырьмя бутылками старого бургондского и светлого сотерна.

Он приступил к паштету и, налив два стакана, продолжал:

— Я говорил тебе на-днях, что не потерял даром времени, сейчас ты в этом убедишься. Что скажешь, если мы превратим милую комедию, в которой будем показывать наши скромные таланты, в самую очаровательную действительность?

Цезарь взглянул на Лудеака.

— Не понимаешь? Хорошо, я тебе растолкую. В нашей комедии, неправда ли, есть варварский паша, роль которого ты призван исполнить, похищающий, несмотря на её крики, благородную принцессу, которую он намерен сделать своей женой на турецкий лад.

— Ну, знаю! Ведь я же сам буду декламировать две тирады во вкусе актеров Бургонского отеля: одну — описывая свою пламенную страсть, а другую — выражая свою бешенную ревность.

— Ну вот! Благодаря моей изобретательности, мавританский паша в самом деле похитит Орфизу де Монлюсон в костюме инфанты. Когда же ей дозволено будет приподнять свое покрывало, вместо свирепого Абдаллы, паши алжирского, она увидит у своих ног милого графа де Шиврю. Остальное уж твое дело.

— Я отлично понимаю эту развязку, которая так приятно поправляет пьесу, и охотно к ней присоединяюсь, но какими средствами думаешь ты достичь такого изумительного результата?

— Средства очень просты и могут тебя позабавить. Мне попался под руку человек, созданный богом специально, чтобы выручать из затруднительных положений. Это — солдат, готовый помогать за приличную награду. Мне кажется, что он когда-то кое-что значил у себя на родине. Несчастье или преступление сделали его тем, что он теперь. У меня все предусмотрено: я рассказал ему о наших делах. Он подберет себе нескольких товарищей без предрассудков, проберется в отель Авранш, где его никто не заметит среди суеты и шума, расставит своих сообщников по саду или рассеет их между прислугой и, по условленному заранее сигналу героиня комедии, вышедшая подышать свежим воздухом, попадет в сильные руки четырех замаскированных молодцов, под предводительством моего капитана. Он становится во главе процессии и в одну минуту они укладывают её в заранее приготовленную карету со скромным кучером, которая будет ожидать рыдающую красавицу за калиткой, а ключ от этой калитки уже у меня в кармане.

Лудеак налил стакан бургондского Цезарю и продолжал:

— Меня уверяли, что похищенные невинности не слишком долго сердятся на прекрасных кавалеров, умеющих выпросить себе прощение за такое огромное преступление. А та как я никогда не сомневался в твоем красноречии, то, мне кажется, что разрешившись несколькими залпами вздохов, Орфиза де Монлюсон простит, наконец, герцога д`Авранш.