Мастер Альба - Шервуд Том

Абигаль обязательно украшала чем-либо каждое блюдо: травинкой, завязанной в бантик, крохотным синим цветочком, недозрелым ячменным колосом. Один раз она воткнула в середину рыбного пирога прозрачное стрекозиное крылышко, нанизанное на сосновую длинную иглу на манер корабельного паруса. Таким украшением нужно было шумно восхититься, одобрить, потом осторожно убрать – и лишь после этого приниматься за блюдо.

После этого воскресного завтрака сводные брат и сестра забирались на высокую, в уютном углу за очагом, лавку-лежанку и занимались делом важным и трогательным: Португалец заводил долгий рассказ о том, что происходило в лесу за прошедшие шесть дней, а Абигаль старательно, торопливо-услужливым голосочком, поправляла его смешное произношение и подсказывала слова, которые он ещё не успел заучить.

На этой лежанке, обхватив друг дружку тонкими руками, они и засыпали, и Абигаль, закрывая глаза, улыбалась: все в деревне теперь знают, что у неё есть брат, и сын мельника, толстый злюка, теперь не посмеет её обижать.

Мельников сын был для Абигаль многолетним проклятием. Он почему-то выбрал её главным участником своих злых забав и по утрам, выбегая за высокие мельничные ворота и вытирая толстыми ладошками ещё жующий, жирный свой рот, первым делом высматривал – где, в какой улочке или на каком околичном лужке мелькает жёлтое пятнышко её солнечной головёнки. Если Абигаль не успевала убежать в лес – то ей приходилось не сладко. Незаметно подкрасться и пребольно дёрнуть за её мягкие волосы – было ещё достаточно безобидным знаком его недоброй привязанности. На три года старше Гансовой дочки и, соответственно, на год – её сводного брата, он к тому же был тяжёлым и толстым. Ну и сильным, конечно. Его приходилось терпеть.

Однажды Португалец и Ганс, разговаривая о чём-то, подходили к своему старому дому, и вдруг одновременно разговор прекратили: они увидели, что на пороге, в дверях, сидит хмурая Абигаль и, морщась, растирает лодыжку, на которой алеет свежий вспухающий синяк.

– Он забрасывает её кам,ешками, как собач,онку, – на свой иноземный манер выговаривая слова, тихо сообщил названый брат.

– Знаю, – с тоской отозвался хромающий Ганс. – Но

мельник… Всё село у него в должниках. С ним невозможно ссориться. Ведь понятно, что выйдет лишь хуже. Я не могу ничего здесь поделать…

– Я могу, – негромким и ровным, но исполненным каменной твёрдости голосом произнёс Португалец.

Они приближались к дому, и поэтому замолчали, обменявшись лишь взглядами, сообщавшими о том, что разговор не закончен. Абигаль, засияв, вскочила и, словно козочка, запрыгала к ним навстречу. Каждый из двоих идущих к ней навстречу мужчин понимал, что второй – рядом – видит, что подпрыгивает-то Абигаль – явно прихрамывая.

– Отец, – сказал вечером Португалец. – Не бер’ите меня завтра в л’ес, на раб’оту. – И поднял вверх палец: – Но уйти мы д’олжны вм’есте. Это пусть вид’ят.

Ганс кивнул. Он уже хорошо знал наследника своего дела, купленного за грошик мальчишку, и уж ему-то он вполне мог не говорить “будь осторожен”.

Утром дети о чём-то шептались в углу, сблизив лица, с глазами серьёзными, строгими.

Работники вышли. Приблизились к лесу. Ганс, пристроив в котомку обмотанные тряпками пилу и топор, неторопко хромал и не спрашивал ни о чём. Даже тогда, когда Португалец остановился и сел на пенёк возле тропинки.

Отсюда, с края лесного пригорка мальчишке хорошо были видны и околица, и лужок, и маленькие человечки, играющие в свои нехитрые детские игры. Он отчётливо видел и Абигаль – в центре их небольшой непоседливой стайки.

Португалец сидел, словно маленький мужичок, готовящийся к нелёгкой работе. На коленях у него покоилась положенная поперёк толстая палка – недлинная, но тяжёлая. Палка была ровная, гладкая, старательно обработанная ножом. Сердце его билось спокойно, нечасто, – даже тогда, когда перемахнул вдруг через околичное прясло толстый мельников сын и детвора запищала тревожно, подгоняя помчавшуюся к лесу Абигаль.

Обидчик её никогда не гнался за ней, если видел, что подкрасться тишком не получилось: ножки Абигаль были непреодолимо быстры. Но сегодня она заметно хромала, и это делало охоту небезуспешной. Злой забавник не знал, что её медленный бег, и тот краешек леса, к которому она устремилась, – всё было продумано и оговорено. Так поступает птичка, уводя хищника от гнезда. Эта часть плана была ей ясна и понятна. 

Девочка юркнула в лес и побежала по неприметной тропинке, приотставая, если слышала, что тяжёлый топот преследователя отдалился. Они пробежали достаточно далеко. Вывалившись сквозь кусты на поляну – собственный, укромный, ведомый уже много лет уголок, она прижалась к стволу могучего дерева и встретила раскрасневшегося толстяка прямым, не испуганным взглядом.

– Ты для чего не даёшь мне покоя? – спросила она тяжело дышащего сына всесильного мельника.

– Ты красивая, – сообщил тот, улыбаясь. – Красивых мучить приятно!

И добавил, видя, что жертва уже не ускользнёт:

– Сейчас я знаешь, что с тобой сделаю? Я сейчас страшно тебя искусаю…

Он не дошёл до неё пары шагов и непроизвольно оглянулся на шум за спиной. Первый удар палки лёг точно и гулко – сбоку колена, разом сбив возможность бегать или даже быстро ходить. Толстяк вскрикнул от боли, но в крике его была ещё ярость – он увидел, кто посмел ударить его: сводный брат Абигаль, чужестранец, ростом ниже его и весом уступающий вдвое. Эта ярость придала ему сил, и он, подставив под второй удар толстый бок, метнулся к маленькому наглецу. Они сцепились и пали на землю. Бесполезная теперь палка выпала из руки. Но драка почему-то пошла не так, как обычные его стычки с мальчишками. Маленький Португалец получил несколько сильных тычков в грудь и лицо, из губы и из носа потекла кровь, но в глазах его не было ни отчаяния, ни боли. Принимая удары, Португалец бил так же сам – старательно, точно, и не то что не плакал – а даже и не кривился! Откуда сыну мельника было знать, что этот мальчишка в короткой своей жизни уже испытал побои гораздо более страшные и видел схватки – всерьёз, где взрослые – насмерть, и кое-чему научился. А сын мельника – всего лишь домашний ребёнок, только хорошо откормленный, да немногим постарше…

Пришёл миг, когда толстяк стал задыхаться. Он был ещё полон сил, но ему необходима была передышка. И он оттолкнул напавшего на него, рассчитывая минутку отстояться напротив. Соперник-то хил, это чувствовалось, это было бесспорно. Сегодня наплачется не только Абигаль. Сегодня они наплачутся оба…

А соперник, даже не вытирая лица, гибко склонился, пошарил в листве – и палка гулко ударила в руку, торопливо вскинутую для защиты. Толстяк взвыл и согнулся – и удары посыпались на него, как на пыльный ковёр. Он попытался уползти, но проклятый чужеземец умело перекрывал путь к кустам и лупил так, что, казалось, вот-вот мясо слезет с костей. Здесь было уже не до детских обид. Здесь следовало спасаться. Об этом сказал сыну мельника неизведанный ранее холодок, – ощущение ужаса, взгляда невидимой бездны. Визжа, как закалываемая свинья, он вскочил с колен и помчался, случайно сбив с ног безжалостного противника. Но тот быстро поднялся и бросился следом, не прекращая взмахивать палкой. Дважды сын мельника останавливался и, обернувшись, пытался заговорить, упросить, – но маленький чужестранец только добавлял ему новых ссадин. Он бил молча, сосредоточенно, и эта его молчаливость ужасала недавнего господина до обморока. Один раз он, отчаявшись убежать и отчаявшись договориться, просто упал на землю и лежал неподвижно, надеясь, что это умилостивит маленького палача. Но тот зашёл со стороны – чтобы палка не цеплялась за низко свисающую ветку, – и продолжил работу. Уже не вопящий, а запустивший дыхание в хрип несчастный толстяк встал и, шатаясь, пошёл наугад, раздвигая кусты и вскидывая плечи при каждом ударе.

Спас его случайный овраг. Он свалился вниз, с достаточной высоты, и закатился в устилавшие дно колючие заросли.