Сторожевой корабль - Джеймс Л. Нельсон

хоть какую-то пользу, если бы пираты захотели их заполучить.

Головорезы «Возмездия» кричали и бегали вверх и вниз по палубе, танцевали, стреляли из орудий, пили, ругались, били в барабаны, мочились и рубили на куски любую часть корабля или бортового оборудования в пределах досягаемости их тесаков.

Леруа был так же пьян, как и любой из них, и странные образы застывших сцен проплыли перед ним, освещенные вспышками пистолетов. Крики, казалось, доносились накатами, каждый слой на другой, создавая какофонию страданий и ужаса. Ему становилось все труднее и труднее понять, были ли окружающие его образы реальностью или кошмаром, бодрствует он, спит или уже мертв и находится в аду.

Он сделал еще один большой глоток из бутылки рома в руке, смакуя жгучий ликер, стекающий по горлу, земную реальность боли. Он посмотрел на пассажиров, которые так развлекали его людей. Все они выглядели достаточно богатыми, и он полагал, что любой подойдет для дела, которое он задумал.  Любой, кто был женат.

Он схватил первую попавшуюся пару: джентльменского вида парня средних лет и его хорошенькую жену, которую тот пробовал защитить от беснующейся команды. Он схватил их обоих за одежду, оторвал от поручня и толкнул на открытую палубу. Прежде чем джентльмен успел произнести хоть слово, Леруа вытащил из-за пояса пистолет и приставил его ко лбу женщины.

— Откуда ты, cochon?  — спросил он мужчину, но тот молчал, сердито глядя на Леруа.

Леруа почувствовал, как в его мозгу что-то щелкнуло. Он начал дрожать. Он взвел затвор пистолета и приставил дуло к голове женщины, с силой оттолкнув ее назад.  — Откуда ты? — закричал он.

— Из Уильямсбурга.

— Ты знаешь многих людей, живущих в Уильямсбурге?

Мужчина колебался.

— Да, — сказал он, наконец.

— Bien. Bien, putain de cochon, чертова свинья. Ты знаешь больного сифилисом сына шлюхи по имени Малахий Барретт?

— Нет.

— Ты уверен, сукин ты сын? — Он приставил пистолет к голове женщины. Она закрыла глаза и поморщилась, ее губы дрожали, ожидая конца.

— Нет, не знаю, — решительно сказал ее муж.

— Очень хорошо, — наконец сказал Леруа. — У меня есть сообщение для тебя, и если ты это сделаешь, твоя belle femme будет в порядке, а если ты этого не сделаешь, то я сначала сам развлекусь с ней, а затем отдам ее команде, ты меня понял, cochon?

Мужчина снова заколебался, представив, какими будут последние дни его жены на земле, если он не поймет и не подчинится. — Да, я понял.

Леруа прищурился, пытаясь оценить его искренность. Ему было трудно соображать. Ему хотелось, чтобы крик прекратился хотя бы на мгновение.

«Да, - решил он, - этот человек сделает, как сказал».

Его внимание привлекла тень движения, словно темный призрак над головой. Он поднял взгляд, пронзенный страхом, но это был только его флаг, его собственный флаг, с громким хлопком расправившийся на ветру. Черный флаг с ухмыляющейся мертвой головой и скрещенными тесаками, а внизу с песочными часами, которые показывали, что время истекает.

Этот флаг вызывал ужас в Карибском море и на испанском Майне, флаг, за которым Королевский флот охотился почти двадцать лет.

И когда он покончит с Чесапиком, поклялся он, народ там обделается только при одном его появлении.

Элизабет Тинлинг сидела за маленьким письменным столом в своей гостиной. Она уставилась на чистый лист бумаги и смотрела в потолок. Покрутила перо между большим и указательным пальцами и начал писать.

«Н, только что получил известие, что Марлоу изменил свои планы в последний момент и не будет дома сегодня вечером, так что я не рискую идти к нему домой. Я молюсь, чтобы эта записка дошла до вас вовремя. Я снова пошлю вам известие, когда буду уверен, что он вернулся домой.

                                                                                                                                                                               Э.»

Какое-то время она смотрела на записку, ее мысли витали в другом месте. Когда она увидела, что чернила высохли, она сложила ее, запечатала воском и написала «Джорджу Уилкенсону» на лицевой стороне.

Она встала, расправила юбки и натянула на место короткую куртку для верховой езды. На ее голове была надежно закреплена маленькая круглая шляпка для верховой езды, а на ногах сафьяновые полусапожки.

— Люси, — позвала она, и служанка, зависавшая прямо за дверью, тут же появилась и сделала легкий реверанс.

— Я пошла, — сказала Элизабет. — Ты уверена, что Цезарь все понял?

— Да, мэм.

— Хорошо. У меня есть для тебя еще одно дело. Возьми эту записку. Как только стемнеет, я хочу, чтобы ты отправилась на плантацию Уилкенсона. Спрячься недалеко от главной дороги и будь начеку. Когда увидишь, что Джордж Уилкенсон уходит, подождите еще минут двадцать или около того, а затем передай эту записку ему в дом. Тебе это ясно?

— Да, мэм. — Если Люси и понимала, что означали эти инструкции, она не подала вида, и Элизабет была ей за это благодарна. Люси никогда не подвергала сомнению свою роль в планах Элизабет. Она была хитрой девочкой, скрытой под маской невинной красоты. Элизабет считала их похожими друг на дружку, а Люси - своим смуглым отражением.

Элизабет попросила мальчика привести ее лошадь. Она вскочила в седло и направилась вниз по улице Герцога Глостерского и в долгий путь к дому Марлоу.

В свой старый дом.

«Дом? Нет, - подумала она. -  Дом, не верное слово. Слово — дом — подразумевало определенную нежность, которую она никогда не ассоциировала с плантацией Тинлингов».

Действительно, она не могла припомнить ни одного жилища, которое могла бы назвать домом. Не в обшитом досками доме у воды в беднейшем районе Плимута, где она жила до четырнадцати лет с жестоким отцом и матерью, слишком запуганной даже для того, чтобы защитить себя. И уж точно не тот дом в Лондоне, где она познакомилась с Джозефом Тинлингом.

Город Уильямсбург уступил место сельской местности Вирджинии, когда Элизабет ехала по длинной бурой грунтовой дороге, твердо и гладко истертой бочками с табаком, которые ежегодно катили по этому пути для погрузки на борт шлюпов и барж в Джеймстауне. Извилистая дорога была окружена по обеим сторонам изгородями, а за ними тянулись широкие зеленые поля табака, которые, казалось, сдерживали дальние леса.

Она думала о Марлоу. Марлоу с его кладами золота, его прекрасными манерами и эксцентричным поведением, его явным пренебрежением к любой опасности, физической или социальной.  В Лондоне его