Джеймс Купер - В Венеции

Ночь была светлая, и рыбак мог разглядеть одежду и внешность босого кармелита. Монах казался сильно смущенным быстротою всего происшедшего. И еще большее смущение и удивление выразились на его поблекшем лице, когда он увидел перед собой в лодке седого, смиренного старика.

— Кто ты такой? — спросил он с удивлением.

— Лагунский рыбак Антонио.

— Чем навлек ты на себя гнев Сената?

— Я сам честен и готов быть справедливым к другим. Если это оскорбляет старших, то они заслуживают не зависти, а жалости.

— Виноватые никогда не сознают своей вины, а считают себя обиженными.

— Скажите это патрициям: они нуждаются в советах.

— Послушай, в твоих словах слышатся гордость и озлобление.

— Вы, может быть, приехали сюда исповедать осужденного?

— Да. Это мне поручено… Я сожалею об этом. Если то, чего я так боюсь, справедливо, то я еще больше жалею, что пожилой человек, как ты, навлек на себя гнев Сената.

Антонио улыбнулся и посмотрел в сторону полосы лунного света, в которой скрылась гондола браво.

— Отец, не беда сказать правду человеку вашего сана. Не правда ли, вам сказали, что здесь в лагунах есть преступник?

— Ты не ошибся.

— Не легко узнать, удовлетворен или недоволен святой Марк, — продолжал Антонио с спокойным видом, поправляя свою удочку. — Он долго терпел того, кого теперь ищет. У Сената есть свои причины, недоступные пониманию темного люда… Но все-таки можно пожалеть, что республика с самого начала не отвлекла молодого человека от его худого ремесла.

— Ты говоришь о ком-то другом. Так ты не тот преступник, которого сейчас ищут?

— Я убивал только на войне. Сейчас, однако, здесь был один, который не мог бы сказать того же самого…

— Где же он?

— Он уехал; отсюда он недалеко, но его не легко догнать.

Монах сел и опустил голову.

— Вам досадно, отец, что преступник исчез?

— Наоборот, мой друг, я рад, что избежал этой тяжелой обязанности. Надо позвать приехавших со мною агентов правительства и сказать им, что сейчас они не могут исполнить то, что им поручено.

Монах дал знак гребцам подплыть. Двое вошли в лодку рыбака и помогли монаху перейти в правительственную гондолу.

— Получил осужденный отпущение? — спросил тихим голосом тот из вошедших в лодку, который казался начальником.

— Здесь произошла ошибка, — так же ответил монах. — Тот, кого ты ищешь, скрылся, а это рыбак Антонио, человек, не способный оскорбить святого Марка. Браво уплыл к острову святого Георгия, и его надо искать в той стороне.

Офицер не стал долее задерживать монаха и дал ему войти в каюту гондолы… На нос рыбачьей лодки была закинута петля, чтобы взять лодку на буксир. Якорь лодки Антонио был поднят в то же мгновение, затем что-то плеснуло, словно тяжелое тело упало в воду, и обе лодки, гонимые сильными ударами весел, быстро пошли по направлению к берегу. Прежнее число гребцов управляло гондолой с черной каютой, похожей на катафалк. Лодка рыбака плыла сзади пустая…

Шум первого удара весел и падения в воду тела Антонио слились в один звук. Когда через несколько секунд спустя рыбак показался на поверхности воды, — он был один посредине широкой и недвижимой водной скатерти. У него мог бы быть луч надежды, если бы башни Венеции не были так далеко, и, кроме того, его силы не были бы истощены голодом и усталостью. Обе лодки стремительно уходили к городу; Антонио повернулся в другую сторону и, употребляя все силы, чтобы удержаться на воде, старался отыскать на поверхности воды черную точку, в которой раньше узнавал лодку браво.

Джакопо с большим вниманием следил за всем происходившим на лодке Антонио. Благодаря своему выгодному положению, он мог наблюдать, не будучи замеченным. Он видел, как монах встал, как гондола подъехала к лодке; он слышал всплеск, более громкий, чем от работы весла; наконец, он увидел, как гондола увозила пустую лодку Антонио. И как только гондольеры ударили веслами по воде лагуны, Джакопо начал грести назад.

— Джакопо! Джакопо! — слабо долетело до него издали, и крик заставил его вздрогнуть.

Он знал этот голос, и понимал причину этих криков отчаяния. Браво удвоил силу, и гондола еще быстрее понеслась вдоль блестящей полосы, оставляя за своей кормой кипящую пену.

— Сюда, Джакопо! Ты идешь в сторону.

Ход гондолы изменил направление, и зоркий глаз браво увидел мельком голову рыбака.

— Скорей, милый Джакопо! Силы мне изменяют.

Плеск воды под веслами опять заглушил голос, полный предсмертного отчаяния.

— Джакопо! Я здесь, милый Джакопо!

— Я еду, еду!

— Джакопо! Дитя мое! Внучек!

Вода вскипела; рука показалась в воздухе и мгновенно исчезла. Гондола подплыла к месту, где показалась рука; обратный удар весел остановил вздрогнувшую лодку, и вода вокруг нее вспенилась… Но, когда пена исчезла, поверхность воды была так же спокойна, как отражавшийся в ней голубой свод неба.

— Антонио! — крикнул браво.

Ответа не было. Ужасная тишина повсюду… Ничто не показалось на воде, Джакопо изо всей силы сдавил рукоять весла. Он с отчаянием смотрел во все стороны и со всех сторон видел лишь глубокий покой.

Глава XVI

Когда монах вошел в покои донны Виолетты, лицо его было мертвенно-бледно, и он с трудом добрался до кресла. Он едва заметил присутствие дона Камилло Монфорте и не обратил внимания на радость, освещавшую его лицо, и счастье, сверкавшее в глазах Виолетты.

— Вам плохо? — спросила монаха испуганно донна Флоринда. — Вас беспокоили, вероятно, по важному делу?

Монах откинул капюшон. Он казался очень утомленным и с трудом узнавал находившихся около него.

— Фердинандо! Отец Ансельм! — вскрикнула донна Флоринда, едва подавляя невольно вырвавшуюся фамильярность. — Скажи, тебе плохо?

— Да, Флоринда, мне тяжело.

— Не обманывай меня, скажи правду. Может быть, ты получил неприятные известия?.. Венеция…

— Она в ужасном положении.

— Почему тебя так долго не было?

— Я был нужен правительству, — сказал монах, тяжелым вздохом облегчая свои страдания.

— Понимаю, отец Ансельм. Ты был у осужденного.

— Да, дочь моя.

— Но он наказан справедливо? — спросила донна Флоринда.

— Нет, он не заслуживал смерти, — сказал с жаром монах.

— О, в каком ужасном состоянии находится Венеция!

— И все это делают те, Виолетта, которые распоряжаются тобой, — сказал дон Камилло. — Отец, можно узнать подробнее, свидетелем чего вы сейчас были?

— Стыдно не за умершего, а за живых. Стыдно за то, что у нас существуют такие порядки.