Эндрю Ходжер - Храм Фортуны

Цезарь строго запретил величать себя господином; в беседе с ним следовало использовать слово принцепс — первый сенатор. Первый среди равных. Отрыжка демократии.

— Хорошо, — кивнул Август. — Итак, ты собирался посетить остров Планация. Известно ли тебе, что туда нельзя попасть, не имея специального пропуска?

— Да, известно, — ответил Сабин, с трудом выдерживая пристальный взгляд цезаря.

— Хорошо. А известно ли тебе, почему этот остров находится на особом положении?

— Да, известно, — повторил Сабин, с грустью думая о том, что не видать ему теперь дядиной виллы, как своих ушей.

— Но как же тогда ты осмелился нарушить мой указ? — с гневом спросил Август. — Ведь ты же солдат, я вижу, ты давал присягу верности. Кстати, где ты служишь?

— Я служил в Первом Италийском легионе. Сейчас в отставке. Еду домой.

— Ну, не совсем домой, — желчно заметил Август. — И отставка от присяги не освобождает. Ладно, зачем ты хотел попасть на Планацию?

— Чтобы повидаться с Агриппой Постумом, — просто ответил Сабин, не питая уже никаких иллюзий насчет своей дальнейшей судьбы.

— Ага. Ты хотел повидаться с человеком, который был по моему указу, утвержденному сенатом, сослан на остров за недостойное поведение. Зачем?

— Чтобы передать ему письмо.

— Письмо? — воскликнул цезарь. — Какое еще письмо?

Фабий Максим молча положил перед ним восковые таблички, отобранные у Корникса.

Август накрыл их рукой и некоторое время молчал. Никто не отваживался нарушить тишину, повисшую в каюте.

— Так, — произнес наконец цезарь. — От кого же это письмо?

— От Германика, — выдохнул Сабин, совершенно потерявший интерес к происходящему и впавший в полную апатию.

— От Германика? — недоверчиво переспросил Август. — От моего внука? Что за клевета! Он не мог за моей спиной сноситься с Постумом.

Сабин пожал плечами. И вдруг решился. Была не была, надо спасать свою шкуру. А попутно и шкуры еще нескольких людей. Все равно выбора нет.

— Мог, принцепс, — решительно сказал трибун. — И доказательство — перед тобой. Я поклялся честью, что доставлю это письмо Агриппе Постуму и только ему (ложь, что называется, во спасение, поскольку никаких клятв Сабин не давал и не дал бы даже под пыткой). Но раз так получилось, я думаю, что ты имеешь право прочесть это послание. Тем более...

— Вот уж наглец! — возмутился Август. — Как будто я стал бы у него спрашивать, если бы захотел прочесть письмо. К счастью, мне совершенно неинтересно, что пишет Германик своему племяннику.

Голос и нервная дрожь, промелькнувшие по лицу цезаря, говорили о другом, и Сабин это заметил.

— Это очень важное письмо, — упрямо повторил он. — Что ж, я попался на государственной измене и мне не на что рассчитывать. Ладно, сам виноват. Но я прошу тебя, принцепс, заклинаю всем, что для тебя свято — прочти это письмо и сделай выводы. Мне...

Фабий Максим наклонился к уху цезаря и что-то зашептал. Заметив это, Сабин умолк и угрюмо смотрел в пол.

— Ох, Фабий, Фабий! — с укором воскликнул цезарь через несколько секунд. — Да что же это такое? Опять вы с Сатурнином пытаетесь посеять рознь между...

Он прервал и бросил взгляд на Сабина, который по-прежнему смотрел в пол.

— Нет, принцепс, — решительно произнес Фабий. — Прочти письмо и сам убедишься.

Сабин, услышав эту фразу, слегка оживился. Оказывается, у него здесь есть союзник. А он еще минуту назад мечтал вышвырнуть этого человека за борт.

Цезарь вздохнул. Несколько секунд он раздумывал, а потом, не глядя ни на кого, взял таблички, повертел их в руках, еще раз вздохнул и сломал печать.

Потом начал читать. Он прочел текст раз, второй, отложил дощечки и тупо уставился в стену.

Теперь тишина длилась гораздо дольше. Фабий переступил с ноги на ногу. Сабин машинально почесал себе грудь, забыв, что ее накрывает панцирь.

— Так, — протянул наконец цезарь и перевел тяжелый взгляд на трибуна.

Тот с усилием выдержал его.

— Тебе знакомо содержание этого письма? — сухо осведомился Август.

— Нет.

— Но ты о нем догадываешься?

— Да.

— О, Юпитер! — воскликнул цезарь. — Не ожидал я этого от Германика. Почему же он не написал мне, вместо того, чтобы затевать подобную авантюру?

— Он написал, — мрачно сказал Сабин.

— Как так? — изумился Август. — Когда? Я ничего не получал.

— Естественно. На курьера напали и письмо у него отобрали. Я при этом присутствовал.

Август и Фабий обменялись взглядами. Потом сенатор ободряюще посмотрел на Сабина.

— Рассказывай, трибун. Все рассказывай. Принцепс должен узнать правду.

Сабин вздохнул. Что ж, деваться некуда. Только богам известно, что из этого выйдет, но выбора у него нет.

«Да простит меня Кассий Херея», — подумал он и начал говорить, облизав пересохшие губы не менее пересохшим языком.

— Германик отправил два письма. Одно тебе, принцепс, второе — Агриппе Постуму. Но в дороге, между Аостой и Таврином, на курьера напали люди, у которых была цезарская государственная печать. В стычке офицер был ранен, и нападавшие завладели письмом к тебе. Второе было спрятано лучше.

Богам было угодно, чтобы я появился в нужный момент...

«Совершенно ненужный», — мимоходом подумал трибун.

— ...и это спугнуло тех парней. Я оказал помощь раненому, а он, в благодарность, видимо, втравил меня в это дело — взял слово, что я доставлю письмо Агриппе Постуму на Планацию. И я согласился. Клянусь, только из чувства армейского товарищества.

Мы со слугой...

Сабин вдруг вспомнил и посмотрел на Фабия Максима.

— Там его не убьют, надеюсь? — спросил он с тревогой. — Мне бы он еще пригодился.

— Нет, — успокоил его сенатор. — У моих людей четкие приказы. Его никто не тронет.

— Хорошо. — Сабин помолчал, собираясь с мыслями. — Так вот, мы с моим слугой наняли судно, на котором в данный момент и находимся. И подрядили его отвезти нас в Пьомбино, откуда я собирался попасть на Планацию. Но в недобрый час мне в голову пришла мысль использовать шкипера еще раз. Ну, а этот сукин сын донес на меня, как только ступил на берег, — с горечью закончил Сабин и покосился на дверь, за которой находился подлый Никомед. Ну, ничего, он еще свое получит.

Август молчал еще с минуту.

— Так, — сказал он потом. — Так...

И снова замолчал.

Видно было, что он принял какое-то важное решение. Сабин почувствовал проблеск надежды. Что ж, все еще может закончиться благополучно. Только бы цезарь поверил ему и Германику. Особенно, конечно, Германику...

— Вот, значит, что ты все время боялся мне сказать? — повернулся вдруг Август к Фабию. — Почему? Видишь, что теперь получается?