Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев
Коли найдут, то заберут их наверняка, но хоть какая-то надежда есть. Мы же за год столько всего нахомячили, что теперь мучаемся — с собой не унести, прятать сложно, оставлять жалко до сердечной боли. Ладно там винтовки да форму — раскидал по людям, вроде и нет ничего. А двести «люйсов» куда девать? Это ведь только кажется, что на большом подворье куча мест для ухоронок. Спрятанное желательно время от времени вынимать и смазывать — значит, на два метра в землю не закопать. Чтобы случайно не нашли — значит, чердаки да сеновалы, где постоянно возятся ребятишки, отпадают. Чтобы не нашли не случайно — значит, не годятся все привычные места. В любом сельском доме бумаги и документы хранят за иконами, деньги и ценности — в тряпице за стрехой. Вот и остается на деле хороших тайников раз, два и обчелся.
Да еще человеческий фактор — сегодня боец с нами, а завтра у него в голове перемкнет, и он пойдет за гетманцев, добровольцев, красных, петлюровцев, да хоть за черта лысого, выбор-то богатый. И это если от всех ужасов гражданской войны попросту не съедет с катушек, как Сашко Каменюка.
Оглядел с тоской помещение Совета — привык за год. Вот лавка, на которой сколько раз ночевал, вот стол за которым собиралась Гуляй-Польская группа анархистов, Ревком и Совет, как ни назови. Имущества уйма за год наросла, от обычных перьевых ручек до полевого телефона. Татьяна все по уму обустроила, шкафы-папки, нормальная канцелярия. Тоже суетится, разбирает наши бумаги, часть уже во дворе жгут.
Только учетные записи Крат не костер отдавать не пожелал, вцепился — не оторвать. Тоже пришлось время тратить, которого на другие дела не хватает.
— Филипп, ты понимаешь, что случится, если они хоть частью попадут во вражеские руки?
— А как нам потом без картотеки войско восстанавливать?
— Да как начинали, так и придется. Жги давай, не трать время попусту.
Все равно упирался, сдался только после обвинений в бюрократизме.
А когда я всю мелочевку разгреб и собрался, наконец, заняться своими делами, на крыльце затопали, сбивая грязь с обуви, стукнула дверь, и в общий гам вписались Лев Голик на пару со Львом Задовым, а следом за ними Дундич.
Этому хоть кол на голове теши — «австрийцы идут, валить надо» — пофиг. Ни черта не боялся, только посмеивался: «Я серб, всима речи да сам из Белграда». Отличить серба из Королевства от серба из Хорватии или Боснии проблематично, тут он прав, но это только до появления хотя бы одного человека, знавшего его в лицо. А там иди, доказывай, из Белграда ты или из Сплита, вздернут и не поморщатся.
— Само тебя чекаем, — звякнул он шпорами, — коньички эскадрон спреман… э-э-э… готов на посмотр.
— Пятнадцать минут, — я показал завал своего барахла на столе, которое никак не успевал разобрать, — и приду.
Но Голик едва заметно покрутил головой, а потом мотнул ей в сторону — пойдем, выйдем, есть секретный разговор. Что он, что Лева Задов вид имели уставший, но чрезвычайно таинственный.
Пришлось развести перед Дундичем руками и отправиться за разведчиками-контрразведчиками опять же в комнатку Крата.
— Заговор у нас, — начал без предисловий Голик.
— Какой еще к чертям собачьим заговор? — взвыл я в сердцах.
— Агентов Центральной Рады.
Час от часу не легче…
— Давайте по порядку, рассказывайте.
— Показать бы надо, мы там несколько человек арестовали.
Гуляй-Поле село хоть и большое, тысяч на пятнадцать человек, но все присутственные места лепились поближе к Базарной площади и собору. Бывшая полиция, которую занимали Савва и милиционеры — тоже. Не из государственнических соображений, а просто там имелся телефон и холодная, куда время от времени брат сажал буйных или пьяных.
— Переродимся в угнетателей! — возмущался Крат, служивший у нас камертоном анархической идеи. — Вы эти властнические штучки бросайте!
— Та я хоч зараз кыну, — добродушно возражал Савва, — та що ты зробыш из такымы як Петро?
Петр, молотобоец в одной из кузниц, любил поддать и в таком состоянии все время искал, с кем бы померяться силами. А дрался грубо, как в тумане, несколько человек покалечил, за что еще при царе неоднократно сидел в кутузке. И никакие анархические проповеди на него не действовали. То есть когда трезвый — все отлично, а как выпьет — сливай воду. Так что убеждение моих товарищей, что стоит только отменить государство, распустить армию, полицию и закрыть тюрьмы, как немедленно процветет всеобщее счастье, я не очень-то разделял и потихонечку старался их от этой уверенности избавить. Вон, Савва уже проникся, да и все наши командиры тоже, бытие определило сознание. Разве что Крат и еще несколько десятков человек упирались.
За прутьями стальной решетки на деревянных нарах, укрывшись студенческой шинелью, спал человек.
— Вот, — показал на него Голик, будто это все объясняло.
— Вульфович, фронтовик из Александрова, говорит, что эсер-максималист, — поспешил добавить Задов.
— Очень интересно, но ничего непонятно.
— Ну, он принес записки на собрание фронтовиков, где агенты Рады нахваливали ее, призывали фронтовиков организоваться и взять власть в свои руки.
— Какие записки? — я все еще ни черта не понимал.
— Что существует некое богатое общество, которое, если фронтовики выполнят задуманное, будет регулярно оказывать им денежную помощь.
— А кто писал?
— Без подписи. Но есть некоторые мысли…
Изложить их Голик не успел — арестант завозился. Откинул шинель и сел на нарах, глядя на нас мутными со сна глазами. Но буквально через секунду встряхнулся, подскочил к решетке и вцепился пальцами в прутья:
— Я протестутю! Вы не имеете права! Я обращусь в Гуляй-Польскую группу анархо-коммунистов! Вы вообще кто?
— Вы, гражданин Вульфович, не шумите, — строго заметил ему Задов. — Это вот товарищ Махно, председатель Совета, это товарищ Голик из милиции, я Лев Задов. Вы арестованы до выяснения от кого вы получали анонимные записки, которые зачитывали на собрании фронтовиков.
Вульфович заметался взглядом с Левы на меня, с меня на Голика и поплыл:
— Меня попросили…
— Кто?
Вульфович посмотрел в угол камеры, в другой, на пол, а потом тихо, совсем под нос, сказал:
— Наум Альтгаузен.
— Который постоялый
