Тайны Старой Москвы - Александр Александрович Бушков

и вовсе на чистом глазу утверждал, что понятия не имел о том, что происходило. Впоследствии следователи выяснили, что действительно директора пытались скрыть сделку со Струсбергом, для чего миллионные суммы разбивали на части и записывали в расходы по различным статьям. Но это только отсрочило крах. Вскоре поползли слухи, и акции банка на бирже стали стремительно падать.

Вот тут-то члены совета банка попытались взять ситуацию под контроль: их представители в спешном порядке выехали в Санкт-Петербург для встречи с министром финансов Рейтерном, чтобы просить его о выделении средств, могущих спасти репутацию банка и их самих от тюрьмы. Однако министр отказался не только помогать им, но и попросту слушать.

Стало понятно, что банк обречен, и члены совета бросились спасать свои личные вклады и вклады родственников и знакомых, а также продавать принадлежащие им акции. Возмущенные этой ситуацией сотрудники банка, у которых тоже были вклады, пригрозили, что предадут дело огласке. И именно в этот момент в банке появился прокурор Обнинский…

Поняв, что добром это дело не кончится, руководство банка и члены совета стали предпринимать отчаянные попытки повлиять на результаты следствия. «Следуя правилу своего вожака о “золотом ключе, отпирающем любую дверь”, — вспоминал Обнинский, — привлеченные к делу воротилы банка сулили золотые горы за прекращение следствия. Они истощили все меры и способы обороны, окружили себя целой плеядой светил тогдашней адвокатуры, московской и петербургской, и, кроме того, заручились ходатаями в закулисной области; они испробовали все ходы и выходы и, когда все это ни к чему не привело и уже составлялся обвинительный акт, прибегли к последнему, отчаянному средству: они отправили одного очень влиятельного ходока в Петербург с целью исходатайствовать особое Высочайшее повеление о прекращении дела как начатого якобы беззаконно и в исходе своем угрожающего промышленным интересам страны. Это была последняя волна “взбаламученного моря”, разбившаяся о высокий, неприступный утес и, как богиня, рожденная из пены морской, вторично и на деле предстал и возвестился с высоты Престола один из величайших принципов правосудия, положенный в основу судебных Уставов 20 ноября 1864 года: выслушав доложенное Наследником Цесаревичем ходатайство, Государь ответил словами, которые огненными буквами должны быть вписаны в летописи нашего правосудия. “Это дело суда, — сказал Император, — и не Нам с Тобой в него вмешиваться”».

Кстати, финал яркий, но, скажем прямо, не типичный для российской действительности. Это было скорее исключением из русской судебной практики, нежели правилом. Если банки попадали в какую-нибудь неприглядную историю, им, как правило, оказывалась финансовая помощь от государства, а если были виновные, их наказывали не так сурово. Вполне вероятно, Александра II возмутил именно тот факт, что подобную крупномасштабную авантюру в его отечестве смог провернуть подданный другого государства. Да и накал страстей был таков, что скрыть это преступление уже не представлялось возможным.

13 октября 1875 года представители обманутых вкладчиков обратились в Московский окружной суд с требованием начать процедуру банкротства банка. В тот же день все помещения были опечатаны, а на имущество членов совета был наложен арест, большинство из них взяли под стражу. (Позже их освободят под большие залоги и отпустят под надзор полиции, но напуганы они будут до смерти.) Несмотря на статус иностранца, Струсберг попал в московскую долговую тюрьму, печально известную «Яму», находившуюся во дворе здания Московского губернского правления.

«Посещая как-то, уже в конце следствия, арестантские камеры при Пречистенском частном доме, — продолжаю цитировать воспоминания прокурора, — я зашел и в камеру Струсберга. Маленькая, узкая комнатка, с одним окошком у потолка, кровать, столик, заваленный бумагами, и грубый деревянный стул, на котором, понурив свою красивую голову, в позе Наполеона при Ватерлоо, сидел развенчанный железнодорожный король. Я вспомнил эту убогую камеру много лет спустя, когда в Берлине мне показывали монументальный роскошный дворец на Wilhelmstrasse, в котором во дни своего могущества жил философ-король и где “князья и герцоги дожидались в его приемной”, — как однажды выразился он на суде».

Крах Московского коммерческого ссудного банка в течение нескольких месяцев оставался главным событием не только в Москве, но и в Российской империи. Понятное дело, что все мало-мальски известные люди посчитали необходимым высказаться по этому поводу. Русский писатель и драматург Алексей Феофилактович Писемский сообщал своему сыну в письме, как развиваются события: «В Москве теперь сильное волнение: лопнул Коммерческий ссудный банк, в котором у меня, как и в прочих частных банках, нет ни гроша, но тем не менее я другой день в каком-то лихорадочном состоянии, прислушиваюсь к этому общенародному бедствию. Акции этого банка все почеркнуты и на бирже не имеют никакой цены, а сколько получат вкладчики по билетам и текучим счетам — еще неизвестно, но говорят, что дефицит огромный… Правительство, кажется, серьезно озабочено, чтобы не было в Москве общего банкового кризиса, так как публика под влиянием паники, пожалуй, сразу потянет из всех банков свои вклады, и, как пишут в газетах, оно готово в этом случае идти на помощь к банкам. Председателем лопнувшего банка был молодой еще почти человек, некто Полянский, который, если ты помнишь, жил рядом с нами в Останкине. Теперь он уже арестован, и вместе с ним еще один директор, фамилии которого я не знаю. Прокурорский надзор начал уже следствие. В самом банке происходят раздирающие душу сцены: плачут, бранятся, падают в обморок — ужас, что такое!..»

Первое заседание суда по этому делу состоялось 29 мая 1876 года. В тот день в Екатерининской зале здания Сената в Кремле, где с 1866 года размещался Московский окружной суд, собралось не менее двух тысяч вкладчиков разорившегося банка. Однако по причине «субъективного настроя специально подобранных присяжных и отсутствия важных свидетелей» заседание закрылось, едва успев начаться. Из-за последующих судебных каникул процесс возобновился лишь в октябре 1876 года.

Прокурор Обнинский продолжал фиксировать свои впечатления от происходящего в зале: «Я, — писал он, — снова увидел перед собою тот же, охваченный испугом, должностной персонал банка… но уже не за столом, обставленным мягкими креслами, а на жестких скамьях подсудимых, не в затаившейся среди ночи конференции, а в открытой для всех, для света и правды, великолепной, храму подобной, большой Екатерининской зале нового суда. Богатыри еще недавно всесильного в подобных случаях капитала, “великаны промышленности”, звездоносный городской голова первопрестольной столицы, “железнодорожный король” — все это приникло и трепетало под занесенным мечом правосудия на защиту слабых и обездоленных. Бесчисленная публика заполняла всю залу, все хоры под куполом, все свободные проходы между расположенными амфитеатром местами на подмостках, толпилась в коридорах и на дворе, толкалась у ворот, поджидая вывода подсудимых».

Действо