Альберто Васкес-Фигероа - Уголек

— Я не Сажа... Я Уголек!

— Сажа, Уголек — какая разница! — проворчал капитан. — Я все равно не запомню. Короче, позови сюда Тристана Мадейру. Вот мы сейчас повеселимся!

На лице девушки отразилось величайшее смущение; она бросила долгий взгляд на канарца и вновь удалилась, явно удрученная.

Через несколько минут в каюту вошел высоченный, худой как жердь человек. Чтобы не удариться головой о низкий потолок, ему пришлось согнуться едва ли не пополам, так что подбородок уперся в грудь. Он не успел даже открыть рот, когда капитан ткнул пальцем в канарца и приказал:

— Вздерни-ка его на рее!

— Как прикажете... — ответил тот с сильным галисийским акцентом.

Он протянул руку с намерением схватить Сьенфуэгоса, но канарец слегка отодвинулся и одновременно с этим сказал:

— Постой, Отмычка! К чему такая спешка?

Долговязый невольно вздрогнул, будто от удивления, что его окликнули таким странным прозвищем, и пристально взглянул на собеседника.

— Откуда ты меня знаешь? — спросил он.

— Ты часом не Тристан Мадейра по прозвищу Отмычка, второй рулевой с «Ниньи»?

Моряк еще не успел кивнуть в ответ, а канарец уже засыпал его вопросами:

— Ты разве не помнишь меня? Я Сьенфуэгос, Гуанче, юнга с «Галантной Марии» — один из тех, кто остался в форте Рождества...

— Да иди ты! — воскликнул тот. — Как же ты вырос, парень! — сказал он, не сводя с канарца глаз. — Но я был уверен, что в форте все погибли.

— Все, кроме меня.

— Как же тебе удалось спастись?

— Я дезертировал еще до нападения и все эти годы бродил по окрестностям, хотя твой капитан не желает мне верить.

Вонючий толстяк, которому только что казалось, будто с этим делом покончено, выглядел слегка сбитым с толку. Он подозрительно посмотрел на испанцев.

Когда он снова властно обратился к долговязому, в голосе прозвучала неожиданная серьезность:

— Так значит, его слова правдивы? Он действительно был в первом плавании адмирала?

Отмычка пожал узкими плечами и развел руками в молчаливом жесте недоумения.

— Я помню, что на «Галантную Марию» тайком пробрался рыжий канарец, который лазал по вантам, как обезьяна. Я не сразу его признал, борода его очень изменила, но, похоже, это действительно он.

— Да я это, тупица ты этакий! — возмутился Сьенфуэгос. — Или ты не помнишь, как я взялся за рупмель в ночь кораблекрушения? Ты ведь шел за мной, прямо в кильватере, и первым понял, что мы сели на мель.

— Это точно. — Моряк по прозвищу Отмычка повернулся к капитану. — Это и в самом деле он. Никто другой не может знать такие подробности. Постой! Как звали рулевого, который бросил румпель в ночь кораблекрушения и в наказание был оставлен на Гаити?

— Кошак.

— Точно! — с этими словами моряк сгреб Сьенфуэгоса в объятия и крепко сжал: — Привет, Гуанче! Как же я рад, что ты остался жив... — Затем Отмычка вдруг отстранился и с легким опасением глянул ему в лицо: — А ты точно уверен, что больше никто не спасся?

— Только старый Стружка. Мы бежали с ним вместе, но через год он умер на Бабеке.

— На Бабеке? Золотом острове? — тут же вмешался капитан-португалец. — Что ты о нем знаешь?

Сьенфуэгос постучал пальцем по виску и загадочно улыбнулся.

— Что я знаю — всё здесь. Хоть вы и уверяете, что там только дерьмо и фантазии, но клянусь бессмертной душой, я знаю место, где четверо мерзавцев всего за месяц наполнили золотом сундук побольше этого.

Моряк с трудом сдвинул с места свое громадное тело и бросил быстрый взгляд на тяжелый сундук с тремя замками, стоящий в глубине обшарпанной каюты, и, по всей видимости, пришел в заключению, что этот странный рыжий тип, которого выловили полумертвым посреди океана, действительно говорит правду.

Он аккуратно стряхнул свой засаленный синий берет, потный и выцветший, и раздавил ногтями вошь, одну из тех, что во множестве населяли его голову, а потом, не поднимая взгляда, поинтересовался:

— Так ты в самом деле можешь нарисовать путь, ведущий в Сипанго и Катай?

— Нет, не могу.

— А к острову Бабеке?

— Тоже не могу.

— В таком случае, назови причину, по которой мне стоит оставить тебя в живых, тратить на тебя воду и пищу и рисковать тем, что однажды ты сбежишь и предупредишь о нашем появлении.

— Потому что вы сами знаете, что если я нарисую маршрут, то тем самым подпишу себе смертный приговор, — улыбнулся канарец с таким невинным видом, будто признавался в том, что не он разбил тарелку. — Но я могу указать курс. Уверяю вас, когда мы туда прибудем, вы будете так довольны, что решите сохранить мне жизнь.

— Сомневаюсь, но начинаю думать, что, возможно, ты и прав... — Он повернулся к долговязому. — А ты как считаешь?

— Повесить его было бы веселее... — гнусно заявил тот. — Но мы уже несколько месяцев ходим кругами, и без какого-то ни было результата, и если он и впрямь способен привести нас куда-нибудь, то имеет смысл сохранить ему жизнь.

Прошло не менее пяти минут, прежде чем капитан Эв закончил давить вшей и принял решение.

— Я никогда не доверял ни единому испанцу, — проворчал он с явным неудовольствием. — И думаю, что сейчас совершаю ошибку, поверив сразу двоим. Но готов рискнуть... — Он угрожающе ткнул пальцем в Тристана Мадейру и приказал: — Не спускай с него глаз! Попытаешься меня одурачить, я повешу и тебя... А сейчас — пошли вон!

Уже на палубе канарец сердито рявкнул своему соотечественнику:

— Ну ты и сукин сын! С чего это тебе кажется веселым меня вешать?

— Но я ж не повесил, — ответил тот и мотнул головой в сторону раскачивающегося на рее тела. — Если бы я стал просить тебя помиловать, ты бы закончил так же, — и он покачал головой. — Будь проклят тот час, когда я сел на это судно! Нам обещали славу и богатство, и получаем мы лишь оскорбления да порку... Эта морская корова хочет командовать судном, не спускаясь из кормовой каюты, ведь с таким брюхом и задницей он не слезет по трапу. Когда мы несколько раз приближались к земле, чтобы пополнить запасы воды, он разрешил сойти на берег лишь самым трусливым, без припасов и почти безоружными, а он в этом время вместе со своей негритянкой напивался, жрал как свинья и время от времени приказывал кого-нибудь выпороть.

— Милое зрелище! — сказал Сьенфуэгос, не сводя глаз с разлагающегося трупа. — И что будем делать?

— Лучше всего найти путь до Сипанго, — недоверчиво посмотрел на него Отмычка. — Ты и впрямь его знаешь?

— Есть одна мыслишка.

— Ты уверен?

— Уж поболе твоего, — улыбнулся канарец, завидев негритянку, улыбающуюся ему с бака. — В чем я точно уверен, так это в том, что говорю на местных языках, а вы — нет.