Вячеслав Дыкин - Гусарский штос

— Минна, сердце мое, — сказал я супруге. — Ты видишь, что творится в городе, а ведь у нас маленькие дети, и сама ты в благословенном ожидании. Что, если ты, взяв малюток, экономку, кухарку и горничных, уедешь в Дерпт под крылышко к почтенной своей тетушке? Я бы не хотел, чтобы ты рожала дитя под пушечный гром, страшась того, что вражеское ядро пробьет крышу жилища нашего.

— Мой любимый, — отвечала супруга, — в Дерпте мне с детьми будет покойно, однако я умру от волнения за тебя. Мне безразлично, что городок этот мал, весь состоит из нескольких улочек, застроенных деревянными домами, и не имеет порядочных лавок, не говоря уж о гостином дворе. Я даже готова терпеть выходки пьяных студентов — говорят, их там уже полтораста. Помнишь, как они испугали меня, когда мы навещали мою дорогую тетушку?

Признаюсь честно, друзья мои, меня тоже несколько озадачила компания верзил, шатавшихся по дерптским улицам в колетах кирасирского покроя, в высоких ботфортах со шпорами, самой необходимой принадлежностью для изучения латыни и юриспруденции, в диковинных рыцарских шишаках и с преогромными палашами. Но я нашел что возразить Минне.

— Я буду счастлив знать, что ты находишься вдали от театра военных действий и лелеешь детей наших в тишине, — отвечал я. — Напротив, если ты с малютками останешься в Риге, я ежечасно буду умирать от страха за вас. К тому же в Дерпте ты будешь вращаться в избранном обществе. Тебя прекрасно примут у барона Левенштерна, и ты сможешь ходить к нему в гости пешком, для этого довольно будет перейти ратушную площадь. Ты также сможешь бывать в семействе зятя его, графа де Бре, и брать с собой нашего Сашеньку, чтобы он с малолетства привыкал к звукам французской речи.

— Ах, теперь всё, что хоть немного отдает Францией, есть несносный моветон! — с очаровательной женской непоследовательностью сказала супруга. — Говорить по-французски — фи, фи! Добрые граждане говорят по-немецки и по-русски.

— Граф по-русски ни в зуб копытом, — брякнул я. — И зубрить грамматику в свои годы не собирается! Война скоро кончится, и знание французского языка Сашке пригодится! Марш из Риги со всеми сундуками, кому говорю! Мое слово в этом доме — закон!

Минна мелко закивала и кинулась прочь. Я редко повышал голос на жену, и она в таких случаях старалась не злить меня еще больше. Три дня спустя я уже провожал ее через Александровские ворота, осыпал поцелуями ее заплаканное лицо, а также поочередно брал на руки малюток наших.

Много бед несет война, но есть в ней и блаженные мгновения. Когда ты убеждаешься, что семейство твое благополучно тебя покинуло и находится в безопасности, в груди вспыхивает радостный огонь, ты снова молод, рука тянется к сабельному эфесу, а запах пороха слаще всего в свете.

Карета жены моей и сопровождавшие ее телеги с домашним скарбом влились в бесконечный обоз — не одно мое семейство покидало город. Я, сидя на Баязете, смотрел ей вслед, пока она не растаяла вдали.

— Чего уж тут стоять, барин, поедем домой, — сказал Васька.

Этот Васька был моей казнью египетской по меньшей мере десять лет, чумой и холерой в образе бойкого рыжего денщика. Сто раз я уж готовился избавиться от него — да только в той битве под Фридландом он, сам раненый, выволок меня из-под огня, и никуда уж я не мог от него деться. Так он, оставив вместе со мной полк, и жил при мне в Риге, не принося решительно никакой пользы. Не мог же я считать пользой то, что Васька сопровождал меня в конных моих прогулках по Курляндии на упряжном мерине Таракане. Постоянные пререкания с соседями из-за амурных Васькиных поползновений на добродетель молоденьких горничных тоже меня не радовали. Что он умел делать с непревзойденным искусством — так это чистить башмаки и сапоги. Также Васька отлично варил гречневую кашу, умел выбрать на рынке наилучшую квашеную капусту и в смутные минуты моей жизни непонятно откуда добывал полуштоф настоянной на лимонных корках или на чем ином водки.

Близость военных действий переменила совершенно и Ваську. В глазах его вспыхнул тот же огонек, что и в моих, и та же радость была на лице — радость избавления от полудюжины женщин, которые своей любовью к порядку и хозяйственными хлопотами делали порой мой домашний очаг вовсе невыносимым.

— Поедем, — уныло согласился я. Совесть моя повелевала еще некоторое время сохранять хотя бы видимость уныния. Но душа уже летела к рижским моим приятелям — таким же, как я, отставным воякам, которые мечтали вновь встать в строй.

Не я один застрял в Риге, связанный по рукам и ногам арканом Гименея. Я познакомился с отставным артиллерийским подпоручиком Семеном Воронковым, с отставным пехотным капитаном Новосельцевым, с отставным драгунским корнетом Суходревом. Все они с превеликой радостью выпроводили семейства свои и теперь снаряжались на войну.

Все мы имели намерение вступить в бюргерские роты, то бишь в отряды «военных граждан». Мы знали, что эти роты, составленные из потомственных штатских людей, будут мало к чему пригодны, разве что к несению караулов, заготовке продовольствия, присмотру за тем, как в городе исполняют приказы коменданта. Такое их положение как будто не давало шансов переведаться с неприятелем, но с чего-то же мы должны были начать.

Воронкова я отыскал в его доме на Ткацкой улице. Он был в весьма приподнятом настроении — наконец-то военное его ремесло потребовалось Отечеству. Откопав в сундуках старый свой мундир, темно-зеленый с красным кантом, Семен пытался натянуть его на раскормленные телеса, и я ужаснулся, осознав собственную беду и представив, с какими трудами застегну на груди свой гусарский доломан.

— Артиллеристов недостает отчаянно, и рота моя направлена на городские валы и бастионы учиться ремеслу орудийной прислуги, — сказал он. — Тут-то я и окажу себя! Ты же ступай скорее — сейчас набирают двести человек на охрану рижского порта. Вот для тебя достойное занятие!

Я подумал и согласился.

Никто бы сейчас не взял меня в кавалерию, да и сомнительным мне казалось, что в обороне Риги от кавалерии возможна польза. Казаки, коих посылали в дозор и в разведку, у нас имелись в должном количестве, иной пользы от конных в осажденном городе не предвиделось. А рижский порт был местом крайне важным. И я поспешил домой с верным Васькой, дома же отрядил его на чердак искать старый мой гусарский мундир — черный ментик с доломаном, чикчиры, ботики и кивер. Там же хранились поясная портупея красной кожи для легкой сабли образца тысяча семьсот девяносто восьмого года, нарядная ташка с вензелем государя императора, плетенный из цветных шнуров кушак с серебряными перехватами, ремень-панталер из красной кожи, что носят через левое плечо, и при нем лядунка для патронов.