На коне: Как всадники изменили мировую историю - Дэвид Хейфец

что степные ханы моментально раздавали все их подарки. Они не стремились накапливать богатства, поскольку им просто негде было их хранить. Они передаривали золото и шелка соседям, жившим глубже в степи, покупая их политическую лояльность[248]. Чем больше подарков мог дать хан, тем дальше распространялось его влияние. Дары, которыми китайцы осыпали хана, нисколько не ослабляли его воинственности, но только делали его могущественнее. Хан использовал свое влияние, чтобы обеспечивать мирное сосуществование коневодческих кланов и их стад, разрешать споры из-за украденных невест и угнанного скота. В случае войны хан мог вызвать на подмогу союзников, получавших подарки. Поскольку способность ханов навязывать свои решения таким же, как он, коневодам, была ограничена, безграничная щедрость работала лучше насилия. Хан, умевший раздобыть в Китае предметы роскоши, мог сплести прочную сеть из верных сторонников; того, кто этого не умел, союзники быстро покидали или заменяли другим. Китайские артефакты находят далеко в степи – символы союзов, заключенных между отдаленными группами коневодов. Потому-то ханы и предъявляли китайцам все новые и новые требования, зарабатывая себе репутацию людей алчных и ненасытных.

Была у коневодов и еще одна причина стремиться продавать китайцам больше лошадей. Активное разведение привело к увеличению поголовья. Численность лошадей росла куда быстрее численности людей, всех «лишних» животных коневоды съесть не могли, и лучшим решением было продавать их. А если китайцы отказывались покупать, то на этих же лошадях можно и нужно было идти на Китай войной[249]. Война, в свою очередь, заставляла китайцев приобретать еще больше лошадей, создавая благоприятные условия для разведения еще большего их количества. Эта мысль, по-видимому, ускользнула от проницательных и наблюдательных китайских историков эпохи Хань и даже от некоторых более поздних династий, поскольку динамика набегов и торговли через степную границу сохранялась на протяжении 2000 лет, в течение многих раундов конфликта в стиле «око за око».

Если предложенных китайцами даров вдруг оказывалось недостаточно или объем закупок недотягивал до объемов предложения, коневоды устраивали набеги, чтобы вынудить соседей предложить им сделку повыгоднее. Вражда разгоралась и тогда, когда китайцы вводили эмбарго, чтобы наказать коневодов за плохое поведение. Бывало, что и степняки вводили эмбарго против Китая[250]. Справляться с неспокойными кочевниками было непростой задачей, и вопросы лошадей и даров, войны и мира постоянно занимали умы министров китайского двора. При этом зависимость Китая от лошадей из степи только усиливалась. Но нежелание китайцев разрешить свободный обмен со степью имело неожиданные и пагубные для них последствия. Оно способствовало рождению первой степной империи, империи хунну.

Хунну монополизируют лошадей

В конце III в. до н. э. одного юношу из могущественного рода хунну с китайской границы отправили заложником к скифам, за много тысяч верст от родных мест[251]. Там, наблюдая за соперничеством между скифами и иранцами, он узнал много нового об управлении государством и об искусстве войны. Позже, сбежав из плена, он вернулся домой, где проявил неукротимое честолюбие. Сколотив боевой отряд, он, дабы испытать верность своих людей, приказал им выпускать стрелы в любую цель, которую он им укажет – под страхом смерти за проявленную нерешительность. Он пустил стрелу в своего любимого коня, и за нею полетела туча стрел его последователей. Затем молодой вождь со своим отрядом таким же образом расстрелял любимую жену и, наконец, отца[252]. Модэ, как звали юношу, стал вождем своего племени. Но его амбиции простирались гораздо дальше, и созданная китайцами система приобретения лошадей помогла ему реализовать свои честолюбивые замыслы.

Эта система представляла собой, как говорят нынешние экономисты, монопсонию, или власть единственного покупателя. Китайское государство использовало свое положение основного покупателя лошадей, чтобы определять условия торговли между степью и империей, решая, какого именно качества шелк или золото будут предоставлены в обмен на конкретных лошадей. Коневоды были недовольны тем, что их не пускают на китайский рынок; они знали, что если бы только могли попасть в Китай и торговать напрямую с огромной массой покупателей, то могли бы договориться о гораздо более выгодных ценах. Поэтому коневодческие племена периодически шли на Китай войной, пытаясь «открыть» китайский рынок, но ханьцы вполне могли справиться с такими набегами и, как правило, откупались от степняков новыми подарками и невестами.

Для Модэ, однако, существование этих жестко регламентируемых рынков было и препятствием, и возможностью. Он знал, что китайцы покупают лошадей только на нескольких пограничных пунктах, и это давало ему шанс без особых усилий монополизировать поставки степных лошадей. Если бы ему удалось создать такую монополию и стать единственным китайским контрагентом в степи, он обрел бы такое же могущество и внушал бы подданным такой же трепет, как и сам император[253]. Для этого требовалось всего лишь умело сочетать военные и дипломатические победы над Китаем и над такими же, как он сам, степными коневодами.

Модэ провозгласил себя верховным правителем, или шаньюем (титул, эквивалентный более позднему каган)[254]. Не желая ни в чем уступать китайцам, он организовал себе двор со своим собственным церемониалом и иерархией, возможно отражающей опыт его жизни у скифов и полученные там знания о старой Персидской империи. Чередуя щедрость с насилием, новый лидер подчинил себе степные народы и объединил всех коневодов, выпасавших стада на территории современной Монголии[255]. Возглавив империю внушительного размера, Модэ обрел такую власть казнить и миловать, какая до него не снилась ни одному степному вождю.

С численностью населения всего в миллион душ[256], но с более чем миллионом лошадей, хунну оказались серьезной угрозой для Китая с его населением в 54 млн человек. Дело было в том, что Китай не мог сравняться с хунну по способности быстро мобилизоваться и концентрировать силы[257]. В отличие от оседлых империй с их разветвленной бюрократией и медленным процессом принятия решений, военная и гражданская администрация Модэ представляли собой одно целое. Командиры левого и правого флангов армии и ее центра управляли приписанными к их флангам шатрами и лагерями, распределяли пастбища, выбирали маршруты движения, организовывали охоты и военные набеги. В каждом из подразделений армии лошади были одного цвета: белые на правом, западном фланге, серые на левом, восточном, и соловые в центре. Масти выбрали при помощи геомантии; она же предрекла этой армии мировое господство[258]. Если до этого коневоды совершали набеги только на Хань, то благодаря Модэ, собравшему 240-тысячную конницу, они стали вторгаться в Западный Китай. В начале II в. до н. э. началась эпоха степных империй, неустанно испытывавших китайскую империю на прочность.

На границе разворачивались серьезные сражения.