Эдмундо Конде - Яд для Наполеона

— А вам не кажется, что нас стало очень много? Что ближний настолько приблизился к нам, что мы просто не можем не проявлять к нему интереса?

— Весьма любопытное наблюдение. Вскоре население планеты достигнет миллиарда. Это же стихийное бедствие! Жить станет так же невыносимо тесно, как на этой посудине, где мы проводим день за днем, как заключенные в тюрьме.

— Мы здесь дышим свежим морским воздухом, Огюст, — улыбаясь, возразил юноша. — И каюты не так уж малы.

— Как вы сказали?! Каюты не так уж малы?! — переспросил я с возмущением.

— Учитывая, что наш корабль среднего размера, каюта мне не представляется такой уж маленькой.

— Где вы жили до этого? Не в шкафу ли?

Заверяю без лукавства, что, задавая вопрос, я не вкладывал в него иронии, столь свойственной парижанам.

— Нет. У меня была своя комната. На конюшне в доме терпимости. Рядом с лошадьми.

— О! Мне кое-что известно об атмосфере, царящей в подобных заведениях, — легкомысленно заметил я. — Вы заставили меня вспомнить об одной моей старой знакомой. То было существо, наделенное душой, не побоюсь сказать, темной. Несколько лет тому назад, в начале моей жизни в Париже, когда мир казался мне более легкомысленным и прекрасным, мы с ней обменивались сплетнями. Но когда начинаешь видеть тайную суть человека, с которым сошелся близко, почти всегда наступает разочарование. Как только я узнал ту женщину получше, я поспешил отдалиться от нее, столь неприглядной личностью оказалась мадам Бастид!

При звуках этого имени юношу буквально подбросило. Он вскочил на ноги, совершенно не силах с собой совладать. Как человек вежливый, я тоже встал, а он вдруг схватил меня за горло.

— Признайтесь, вы из полиции? Вы преследуете меня? — выпалил он.

Меня поразила его физическая сила.

— Не понимаю, о чем вы. До этого плавания я никогда в жизни не видел вас, — прохрипел я с трудом.

Он почти вплотную приблизил свое лицо к моему и, не ослабляя хватки, внимательно посмотрел мне в глаза.

Любопытно, почему я не дал отпора насилию? Вероятно потому, что он внушал мне уважение своим достойным и гордым поведением. Хотя, скорее, я просто был застигнут врасплох.

Он отпустил меня столь же внезапно, как и схватил, и теперь стоял передо мной поникший и растерянный.

— Умоляю, простите меня! Мадам Бастид… Мадам Бастид была сводной сестрой моей матери.

— Мадам Бастид, которую я знал, содержала бордель на улице…

— Сен-Дени.

— Ну да, Сен-Дени, — повторил я, пораженный. — Совершенно верно, Сен-Дени!

В тот момент я размышлял, какую тактику следует избрать: вести себя как потерпевший, обиженный, или же перейти в наступление.

— От груди матери меня оторвал родной дед и отвез в бордель, на ее попечение. От меня скрыли имена моих родителей, и по сей день я не знаю, кто они, — тем временем произнес юноша. По небу бежали облака, то заслоняя, то открывая солнце. Устремив взгляд в неведомые дали, он добавил: — Я не собирался отправлять ее в ад, можете мне поверить.

— Верю, — произнес я ошеломленно.

— Но она того заслуживала.

…-й день плавания.

Взяли курс на Новый Орлеан.

Вчера была остановка на Мартинике. Вахтенный из бочки на фок-мачте закричал: «Земля!» Матросы спустили паруса, и корабль лег в дрейф. Вскоре подошла шхуна, доставившая лоцмана. Поднявшись на борт, он принял на себя руководство дальнейшими действиями. Маневрируя, «Эксельсиор» приблизился к молу. Другая часть команды в это время подготовила причальные концы и якорные канаты. Корабль коснулся причала с нежностью поцелуя.

В порту царило оживление. Длительность стоянки — полдня, и капитан разрешил нам сойти на берег. Погода стояла изумительная. Карибское солнце обладает такой мощью, что его лучи проникают в самые укромные уголки. Мы втроем совершили прогулку по улочкам, прилегающим к порту. Перекусили в трактире свежей рыбой, крабами и фруктами, угощал Виктор.

Из Франции наш корабль действительно везет в своих трюмах металл и текстиль, но предназначаются эти товары не для обмена на сахар, табак или кофе. В Луизиане прибыльным делом остается работорговля. И «купцы» в портах захода (наш «Эксельсиор» — на Мартинике) обменивают французские продукты на негров, которых потом продают в Соединенных Штатах.

Несколько дюжин рабов загрузили в трюмы, где и без того невозможно повернуться и нечем дышать. Оттуда слышатся ужасные стоны и проникают жуткие запахи, просачиваясь через все щели палубной обшивки. Виктор утверждает, что это недавно привезенные из Африки негры, предназначенные для продажи в Новом Орлеане. За год корабль успевает сделать, по-видимому, несколько таких рейсов.

…-й день плавания.

Мы идем вверх по Миссисипи. Близится конец нашего плавания. Как сложится жизнь в Новом Свете? Удастся ли без средств начать всё заново? Здесь плавильный котел народов, и уже одно это должно порождать бурление всех сил и разжигать буйную жажду жизни.

Вторая половина дня. Вечером мы затеяли пирушку по случаю предстоящего прощания. Виктор купил у корабельного кока две бутылки рома, и мы засели в каюте, отдавая должное напитку и оживленной беседе. Говорили каждый о себе. Хоть я и ощущал некоторое неудобство, но об истинных причинах собственного бегства все же решил не распространяться. Виктор рассказывал о своих химических опытах. Вот откуда, стало быть, знания моих попутчиков в области лечебных снадобий.

Без сомнения, это прозвучало весьма беспардонно с моей стороны, но под воздействием рома и гнетущих мыслей о собственной несостоятельности я заметил Виктору, что его труды сулят ему верный и значительный заработок.

— Результаты моих исследований пока не могут быть использованы в целях обогащения, Огюст, — возразил Виктор, наполняя мне стакан.

— Насколько я понимаю, вы можете позволить себе роскошь не торопиться, — продолжил я. — А я так ясно представляю себе мой любимый блестящий Париж, где все нетерпеливы и всё пронизано обманом. Там приходилось пробиваться, увы, любыми средствами, лишь бы не умереть с голоду.

— Насчет заработков я вот что могу сказать, — Виктор перевел взгляд на юношу. — В молодости я тоже работал на весьма обеспеченных людей. С тех пор деньги приходили ко мне легко. Честно говоря, деньги — это единственное, что не доставляло мне проблем в жизни. И разумеется, вот этот молодой человек, — добавил он, и взгляд его, слегка затуманенный ромом, вдруг прояснился.

— Но ваша профессия несравненно более респектабельна, нежели моя. Я — профессионал любви, и моя карьера закономерно ведет к крушению.