Алексей Шкваров - Слуги Государевы

— А мекленбургские? Серого цвета? А ганноверские? Беленькие, как молоко, или изабелловой масти, как олененок? — выходил из себя шотландец. — А мой Зигфрид, наконец? Чистокровный голштинец! Рост, красота, шея лебединая, грудь широкая!

— Да хорош, хорош он у тебя! — успокаивал его старик. И добавлял ехидно:

— А семь-восемь часов без отдыха и кормежки скакать сможет? — видя, что Дуглас сейчас взорвется, останавливал вопросом: Какие еще знаешь?

МакКорин остывал, вспоминал:

— Английские. Но так себе. Горячи больно и неповоротливы. Фризские, голландские то есть, еще есть. Но те для карет более подходящи. Да, разные бывают. — замолкал маеор, устав от спора.

Борис Петрович Шереметев, как увидел князя Мещерского, обозлился. Что за кошка меж ними пробежала и когда, то неизвестно. Только отписал сразу Шереметев царю:

«Князь де Никита Мещерский страдает сухотной болезнью. Хоть и добр сердцем, но не его это дело — полком командовать. Хочу иноземца Клауса фон Вердена командиром полка видеть».

Петр отмахнулся:

— Князь Никита такой же как другие. Ничего не знает. Зато помощник у него знатный, маеор шотландский.

И все тут. Плюнул в сердцах Шереметев, приказал полк в Порхов увести и там эволюциями заниматься. Для надзору за всем назначен был барон курляндский Карл Эвальд Ренне, только на службу русскую принятый.

Как ни настаивал МакКорин, все учения производились только в пешем строю. На драгун смотрели все, как на пехоту, на коней посаженную. Зато артиллерию придали — целых три пушки с бомбардирами. В строю полк выглядел поначалу даже красиво. Командир, князь Мещерский впереди, за ним вице-полковник Кутузов, трубачи конные. Трубы у них длинные медные с суконными занавесями, напоминавшие библейские.

— Зачем? — спросил Андрей у Хлопова.

— То трубы ратного строя. — пояснил старый воин. — Сигналы разные подавать. В атаку, аль назад возвращаться.

Интересно все было. Каждый день что-то новое познавалось. Только не все так гладко получалось, как хотелось.

А в крепости Мариенбург, что на старой Юрьевской дороге стояла, от Пскова на Дерпт нынешний, жил пастор Глюк. В общем, факт для истории российской согласитесь незначимый. Если б не одно обстоятельство. С детства жила у него сирота деревенская Марта по фамилии Скавронская. Из крестьян ливонских. Пожалел когда-то девку пастор:

— Пропадет ведь! Иль шведы себе на забаву заберут, иль с голоду подохнет.

Взял себе в услужение. Пастор небольшой двор держал постоялый. Руки рабочие всегда нужны. Не ошибся он в Марте. Старательна была и трудолюбива. За постояльцами убирала, стирала, гладила, шила. Готовить умела хорошо и вкусно. Сама девка роста невысокого, коренастая такая. Не красавица, но и не уродина. Лицо круглое, глаза большие, правда, нос курносый слегка портил, зато фигура была отменная. Не по годам развитая. Грудь полная и бедра широкие. Заглядывались на нее постояльцы. Это и заботило пастора. Имел он подозрения, что и служанка его не прочь вечерком заглянуть то к одному, то к другому. Тут и война началась.

— Замуж выдать надобно девку! А то по рукам пойдет. — решил пастор и сам жениха ей присмотрел. Трубача гарнизонного Иоганна Краузе. Веселый такой был парень. Да и Марте смешливой он приглянулся. Повенчал их быстренько пастор. Стали жить они вместе. Что из этого вышло, о том речь далее пойдет.

Глава 10 По отношению к врагу все дозволено!

— Чинить промысл над противником, не вступая с ним в генеральную битву, и действуя против него партиями. Истощать, разорять и жечь! К врагу все дозволено. — гласил приказ царя. Этому и следовали, дабы конфуза нового не было. Шарахались по сторонам. Наскочут исподтишка, пограбят и назад. Остерегались шведа! Это было то, что потом историки назовут «нарвским синдромом». И еще б не испытывать:

— Вона, Корсаков напал на шведа подле мызы Рыуге. Их всего то тыща с небольшим было, а наших почти четыре. Так еле ноги унесли.

Но шведам тоже нелегко было. Шлиппенбах вторгся один раз шестью ротами с рекогносцировкой. Да под Печерским монастырем отбит был с уроном. Задергали шведов набегами. Особенно казаки малороссийские постарались. Их гетман Мазепа по приказу царя прислал. Шереметеву в сикурс. Ох и не любил же их боярин.

— Дикие они и к бунтарству склонны! — говорил презрительно.

Вольность казачья по нему так всегда мятежом припахивала. Притеснял, как мог. То провиант, для казацких полков заготовленный исчезал таинственно, то лошадей отбирал, коли потребность была. Казаки роптали, а злость свою на обывателе вымещали. Ладно б на чужой земле, чухну всякую, так от голода и на своих православных обрушивались. Кровное отбирать начали у мужиков. А те — за вилы!

Полки драгунские только по названию к кавалерии относились. На них не иначе смотрели, как на пехоту с лошадьми. Все Ренне постарался. Сколько их, проходимцев со шпагами болталось по Европе в промежуток временной между войнами наследственными. От пфальцской до испанской. Вот и барон курляндский пролез на службу русскую, да морочил голову поначалу. В кавалерии толка-то не знал. Хотя, по правде сказать, офицер был не плохой. И храбрый. Но…лошадей приказывал сбатовать за шеренгами драгунскими и…

— Никаких экзерций конных. Одни пешие! Стрельба плутонгами, по командам. — и поехали:

— К заряду!

— Открой полки!

— Вынимай патрон!

— Скуси!

— Сыпь порох на полки!

— Закрой полки!

— Обороти фузей!

— Патрон в дуло!

— Вынимай шомпол!

— Прибей заряд!

— Шомпол в ложу!

— На плечо!

— Взводи курки!

— Прикладывайся!

— Пали!

— Курок на первый взвод!

— Закрой полки!

— На плечо!

— К ноге!

Пятнадцать команд полагалось дать до производства одного выстрела!

Но были и такие, как Дуглас МакКорин. Правда, он теперь просто Корин назывался. Писарь раз ошибся и не написал полностью. То ли по невниманию, то ли по лени, но этим многие писцы страдали. Стал наш шотландец именем покороче. Поначалу путаница даже возникла. Особенно с жалованием. Ну тут Дуглас так разорался, что все выдали и сразу. А на фамилию новую он плюнул. Лишь бы платили. Пока Ренне торчал в полку, он и не вмешивался. А как уезжал курляндец, на конь сразу сажал всех. Эскадронное учение проводил.

Тут другая беда приключилась. С кормами совсем худо стало. Пока на травах сидели, куда не шло, а как началась осень промозглая, хоть караул кричи! Край-то разорен весь. Что в своих, что в чужих пределах. Приказано было идти пешими, а лошадей в поводу весть. Да, хоть верхом, хоть нет, все едино, лошадь не человек, долго терпеть не будет. Упала обессиленная — встать не заставишь.