Первая схватка. Повести - Ефим Иосифович Гринин

тех женщин, ради которых мужчины готовы на все. Она принадлежала к избранному кругу и в то же время, как и он, была в числе людей, которых ненавидела ее мать. Это делало ее особенно близкой и желанной для Павлюка.

Правда, за эти два дня он мало подвинулся к цели. Только сегодняшний разговор можно считать хорошим вступлением. Но время, время… За женщинами удобнее ухаживать вечером и ночью, а он постоянно занят. Что, если в самом деле попросить у оберста освобождение от ночных дежурств?

Однако как только он вспомнил припухшие темные веки фон Крейца, из-под которых колюче поблескивали серые глазки, ему стало не по себе. Оберст непременно спросит, в чем дело. Разве ему объяснишь!

Полковник сидел в кресле и барабанил костяшками пальцев в такт трескучему маршу. Возле него стояла серебряная чарка и бутылка с французским ярлыком.

– А, лейтенант Павлюк! – приветливо воскликнул он, демонстрируя превосходное знание русского языка. – Здравствуйте, очень рад вас видеть! Как ваши дела?

– Аллес ин орднунг, герр оберст! – отчеканил Павлюк, внутренне вздрагивая от чересчур ласкового тона начальника: когда оберст злился, было яснее, чего он хочет.

Между тем полковник зорко наблюдал за выражением лица лейтенанта. Он презирал слабости Павлюка: душевную неуравновешенность, неумеренное пьянство, частые связи с женщинами. Но Павлюк обладал редкими способностями шифровальщика. В ряде случаев, когда лучшие специалисты из Берлина становились в тупик, он справлялся с решением сложнейших задач дешифровки.

Вероятно, карьера Павлюка могла сложиться удачнее, если б он не попал в руки фон Крейца. Полковник придерживал его при себе. Кто знает, быть может, способности этого распутника еще пригодятся.

– Вы пойдете к себе в аппаратную, – сказал полковник, решив, что Павлюк в нормальном состоянии. – Должны быть важные сведения. Радиоданные номер три. Вы лично проследите за этим. Никаких отлучек до получения шифровки – и сразу ко мне. Кроме меня, никому не докладывать! Имейте в виду, я придаю этому исключительное значение…

«Все пропало, – подумал Павлюк, опустив глаза. – Шифровка может быть и через неделю. А просить бесполезно!»

Смятение Павлюка не укрылось от полковника, но он не повысил голос. У него достаточно средств, чтобы держать Павлюка в руках, пока тот нужен германской разведке. А сейчас не стоит его волновать.

– Не расстраивайтесь, лейтенант, ваши дамы подождут. Выпейте лучше вина, – сказал полковник любезно и налил ему коньяку. – Я доволен вами. Если встретите Василия Петровича Маркова… – фон Крейц сделал ехидную паузу… – передайте ему мое спасибо за вас. Я не подозревал, что русские умеют так хорошо работать.

Свидание на холме

I

Светало. Рассеивался ночной туман. Воздух над нескошенным лугом еще не напитался ароматом буйного разнотравья, лишь зоревая свежесть была разлита над землей. И умытое небо добродушно прищурилось петушиным глазом луны на открытый «виллис», прочертивший по лугу две седые от росы стежки.

В умиротворенную предутреннюю тишину откуда-то издалека ворвались тяжкие горестные вздохи земли, содрогнувшейся от взрывов.

Сержант притормозил и разом с капитаном оглянулся на лиловую кромку горизонта, где таяли акварельные краски немой картины воздушного боя. Бледные лучи прожекторов вздымались в вышину, перекрещивались, образуя причудливые фигуры. Их настигали, пересекали красные, зеленые, синие пунктиры трассирующих снарядов, клубясь ватными комками разрывов.

– Дают фрицы жизни! – вымолвил чернобровый сержант. – Скажи, взялись. Каждую ночь бомбят Ростов!

Рябинки на лице капитана дрогнули, когда он сказал задумчиво, заметно окая:

– Они свое дело тоже знают, Митя. На станции эшелонов ой-ей-ей!

Сержант повел плечами. Влажная от тумана гимнастерка неприятно холодила тело. Он окинул взглядом матово-сизый луг, сказал с сожалением хозяина, оторванного от любимого дела:

– Вот где сено! И пропадает такое добро!

И отпустил тормоз. «Виллис» рванулся, помчался к грейдеру. Когда свернули на дорогу, капитан заговорил:

– Этого добра, Митя, сейчас везде пропасть гибнет – и тут, и там, – он выразительно кивнул вперед, разумея под словом «там» все, что было по ту сторону фронта. – Перебиваются там люди со дня на день в ожидании освобождения. В Азове мой хозяин, помнишь, тот инвалид, однажды разговорился. Пришли, говорит, немцы к нам, стали хозяйничать. Везут в Германию что есть. На базаре за свои бумажки скупают все самое лучшее, опять же домой отправляют. А нам сулят: «Наша власть прочная, товаров у вас будет завались». Я, говорит, прикидываю, к чему же они клонят. Вот, к примеру, берут хороший каменный дом, ломают и кладут конюшню. Нет, думаю, не верите вы и сами, что у нас останетесь. Кто хозяйствовать собрался надолго, тот не рушит абы как… Он же, мой хозяин, можно сказать, совсем неграмотный, а разобрался точно, без газет, без оперативных сводок, одним чутьем…

Их обогнала колонна грузовиков, прикрытых брезентом. За последней машиной густо клубилась пыль. А когда пыль улеглась, показалось разбросанное в лощине село. Издали, в зелени садов, белые хатки с синими, будто подмалеванными квадратиками окон выглядели невредимыми. Но чем ближе, тем яснее виднелись черные следы гари на белых мазанках, неприветливо торчали печные трубы над домами без крыш. Кое-где на чердачных перекрытиях были навалены остатки черепицы, камня. Домики с плоскими кровлями казались пришибленными. Возле некоторых траурно темнели кучи пепла от сгоревших прикладков сена.

Грейдер рассекал село надвое. У самой околицы на высокой перекладине неподвижно висело в петле тело человека в рваной красноармейской форме. Запрокинутое вверх лицо не было видно, зато все, кто входил и въезжал в село, мог прочитать на фанерном щите на груди повешенного: «Иван Криволапов. Фашистский наймит, изменник Родины».

Сержант был вчера в толпе народа, когда свершалось возмездие над этим палачом, родом из Ново-Федоровки, забившим палкой насмерть сто тридцать советских военнопленных в прифронтовом лагере, и все-таки не утерпел, спросил, оглянувшись:

– Как же его нашли, товарищ капитан?

– Майор найдет! – коротко ответил капитан.

– А я все же не могу понять, товарищ капитан, шкуру он спасал, что ли? Неужто думал, все обойдется?

Капитан, подумав, сказал:

– Нет меры героизму наших людей, Осетров. И подлости человеческой нет меры. Война человека наизнанку выворачивает, и выходит наружу у кого хорошее, а у кого мерзость. Мало ли людей шкуру спасает, только по-разному. А этот гад на муках товарищей выслужиться хотел. А потом путал следы, надеялся, что среди красноармейцев на передовой не опознают его. Но земля велика, а мир тесный. Кто-нибудь да встретится, а память у людей крепкая. Как у Некрасова про Глеба-старосту написано: «Все прощает бог, а Иудин грех не прощается…»

Они подъехали к бывшей хате-лаборатории. Сержант глянул в раскрытое окно справа от крыльца, сказал