Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

как подчеркивали, является основным для понимания того, что происходило в XV–XVII веках. Феномен козла отпущения, изученный, в частности, философом Рене Жираром (между прочим, начинавшим свой научный путь с написания работ на материале второй половины XV в.), является главным ключом к происходящему, потому что позволяет, отбросив жертву, моментально убрать насилие из группы (следовательно, решить то, что Жирар называет «миметическим кризисом»).

Но для понимания Великой охоты и ее последствий надо помнить, что приведенные в движение механизмы в полной мере превзошли единственную форму общественной регуляции – вполне изящный термин для узаконенного убийства, – которой можно признать искоренение колдовства. Очевидно, что за три века на территории Европы нетрудно найти дела, где осуждение какой-нибудь ведьмы, принесенной в жертву на алтарь общинного единства, послужило средством избавления от страхов и напряжения, осаждавших группу. Но во многих обстоятельствах во время волны гонений, подобных тем, что происходили в Альпах в провинции Дофине, а потом во время массовых процессов 1580–1650-х годов, забота, проявленная судьями, заставлявшими называть как можно больше имен, и психоз, сформировавшийся среди населения, иногда побуждали истреблять каждого десятого: в Руане еще в 1670 году девять человек назвали 525 имен обвиняемых. Здесь очень далеко от принципа козла отпущения; или если он и играл какую-нибудь роль в изобличении, то скоро остался позади.

Однако очевидно, что по примеру целителей и целительниц некоторые индивиды обладали психологическим профилем, подвергавшим их больше, чем других, опасности попасть под обвинение. Игрок, о котором знали все, не мог сопротивляться искушениям демона Азарта, предложившему решить его проблемы с долгами; нотариус, который посредством письменного акта говорил правду и доказывал право личности, вполне мог объявиться в качестве врага; мачеха, это обременительное существо, быстро становилась злонамеренной, следовательно, источником недоверия; еврей, частая жертва насилия населения конца Средневековья, указанный в тогдашних папских буллах ответственным за новую ересь, пил кровь христиан, разорял их ростовщичеством и в коллективном воображаемом, поддерживаемом народными рассказами и наставлениями проповедников, считался причастным к осквернению гостий и ритуальным убийствам детей.

Озлобленность в обществе вызывали не только определенные индивиды, но и различные ситуации: сведение счетов между нотаблями, власть предержащими или жаждущими до нее дорваться, чье-то слишком быстрое обогащение, часто расцениваемое – обоснованно или нет – как осуществленное за счет других, ревность и разного рода конфликты соседей, несть им числа в делах о ведовстве; поэтому типичный портрет ведьмы, сформировавшийся в XV веке в Дофине (пожилая женщина, часто одинокая и бедная) далек от единственно возможного. В Верхних Альпах начиная с 1430–1450 годов, расправы настигали благополучные семьи давних обитателей здешнего края, а не только маргиналов и одиночек; более того, процессы выявили целые проклятые роды, на которые разом падало подозрение.

Работы англосаксонских исследователей, прежде всего Алана Макфарлейна («Ведовство в Англии во времена Тюдоров и Стюартов»* (1970) и Кейта Томаса («Религия и закат магии»* (1971)) переместили область интересов с рассказов гонителей и подвергнутых пытке подозреваемых на группы, откуда вышли обвиняемые, чтобы углубить взгляд на «создание ведьмы» (making of the witch). Направление, в котором работают Макфарлейн и Кейт Томас, можно назвать «социологией обвинения», предполагающей восстановление архаических верований и «персонализацию» рассказов о колдовстве, на основании которых выстраивается модель «отказа в милосердии» (charity refused model). Субъект, отказавшийся совершить милосердный поступок и таким образом не исполнивший долг христианина, переносил свое ощущение вины на просителя, которого уличали в ведовстве при малейшем несчастье, способном послужить поводом для обвинения. Такая модель подверглась широкой критике, в частности потому, что вопреки кажущейся видимости она основана на источниках менее очевидных, нежели рассказы инквизиторов или признания, сделанные в суде, и, таким образом, представляют характер выстроенный и стилизованный. Впрочем, невозможно отрицать существование социального напряжения, проглядывающего более-менее явно за обвинениями в ведовстве, и, соответственно, важность поиска виновных, ответственных за проблемы, связанные, в частности, с плодовитостью сообщества (урожаи и репродуктивность индивидов).

Но разве могло быть иначе, принимая во внимание настоящий психоз, воздействовавший и на взгляды, и на суждения, и на чувства людей? Понс Орюс, значимый свидетель начала охоты в Верхнем Дофине, получающий долю имущества, конфискованного у подсудимых, в 1432 году при ревизии фискального постановления – документа, устанавливающего количество очагов, хозяева которых обязаны платить налог, – заявляет, что вот уже пять лет, как желает уехать в Гренобль или в Грезиводан, и открыть там свою торговлю. Почему? Занимая достаточно высокое положение для мелкого чиновника, он не может найти партии соответствующего уровня для своих детей, а также – и это главное – из-за колдунов и вальденсов, «этой язвы и дьявольской болезни, свирепствующей здесь с каждым днем все более; он уже потерял жену и двоих детей и живет в постоянном страхе и испуге». Но и к таким обстоятельствам можно приспособиться, даже с выгодой: спустя четыре года Понс, став заместителем кастеляна замка Экзиль (долина Сузы, провинция Турин), приобретает земли Бардонеш Моти, сожженной заживо несколькими днями ранее.

Шаг в сторону: современные чародейства… и их гонители

Связь между обвинением в ведовстве, с одной стороны, поиск объяснений некоторых явлений (индивидуального или коллективного масштаба) и создание козлов отпущения, с другой стороны, не является спецификой европейской цивилизации. Поэтому взгляд на современную Африку, хорошо изученную антропологами, вполне может оказаться полезен. И действительно, в различных регионах Черного континента за последние годы случаи колдовства лишь участились, особенно в городах, то есть в секторах общества, считающихся «современными» (предприятия, политика, больница, университет); колдовство широко представлено в политике и в борьбе за власть; как показал, в частности, опрос, проведенный Петером Гешьером, автором работы «Колдовство и политика в Африке. Мясо других» (1995), ведовство захватило публичное пространство и средства массовой информации. В Центральноафриканской Республике рост обвинений, связанных в колдовством, имеет серьезное воздействие на климат в обществе, способствуя нарастанию напряжения и подрыву отношений на всех уровнях – от семейного круга до совместного проживания этнических групп – и приводя к многочисленным нарушениям прав человека по причине мстительности или судебного преследования колдовства (вместе с «магическими» практиками и «знахарством» они фигурируют в Уголовном кодексе многих стран Центральной и Западной Африки). В таких делах ревность и поиск жертвы, готовой в результате какого-нибудь несчастья исполнить роль козла отпущения, являются основными пружинами; однако ведовство также предоставляет инструменты и язык для толкования изменений, зачастую жестоких и кажущихся необъяснимыми.

Под удобным термином «колдовство», широко используемым сегодня в Африке, скрывается целый комплекс понятий, обладающих широким смыслом, подобно «оккультным силам» или «жизненной энергии». Эта сила зла может быть использована ради достижения власти или накопления богатства, ради характерных тенденций «современности» (обращение с новыми технологиями, обладание