Эжен Сю - Парижские тайны

Два или три сильных удара в дверь заставили задрожать г-жу де Фермон и разбудили ее дочь.

— Боже мой! Мама, что случилось? — воскликнула Клэр, рывком приподнимаясь на своем ложе.

Девушка неожиданно и инстинктивно обвила руками шею матери, а та, испугавшись не меньше дочери, прижала ее к груди, со страхом глядя на дверь.

— Мамочка, что же случилось? — повторила Клэр.

— Я и сама не знаю, дитя мое... Успокойся... это пустяки... просто постучали в дверь... может быть, это принесли нам с почты письмо до востребования...

В эту минуту трухлявая дверь снова заходила ходуном: по ней кто-то изо всех сил молотил кулаками.

— Кто там? — дрожащим голосом спросила г-жа де Фермон. В ответ послышался чей-то грубый, резкий и хриплый голос:

— Да вы что, оглохли, соседки? Эй, слышите... соседки?.. Эй!..

— Что вам угодно, сударь? Я вас не знаю, — проговорила г-жа де Фермон, стараясь унять дрожь в голосе.

— Меня звать Робен... я ваш сосед... дайте-ка мне огоньку, трубку разжечь... да пошевеливайтесь там! Открывайте побыстрее!

— Боже мой! Ведь это хромой верзила, он вечно пьян, — тихо сказала мать дочери.

— Ах, так!.. Дадите вы мне огня, а то я все в щепки разнесу... разрази меня гром!

— Сударь, у меня нет огня...

— Тогда у вас есть серные спички... они у каждого имеются... отоприте... не.то...

— Сударь... идите к себе.....

— Стало быть, не хотите отворить... Считаю; раз... два...

— Я попрошу вас удалиться, или я позову на помощь...

— Считаю: раз... два... три... ну, что? Не хотите отворить? Ну тогда я все разнесу!.. Ух, держитесь!..

И негодяй с такой силой бухнул по двери, что она поддалась: жалкая задвижка, на которую была заперта дверь, треснула.

Обе женщины испустили испуганный вопль.

Преодолевая владевшую ею слабость, г-жа де Фермон бросилась навстречу злодею, который уже ступил одной ногою в комнату, и преградила ему путь.

— Сударь, это низко! Я не позволю вам войти! — крикнула несчастная мать, изо всех сил удерживая полуотворенную дверь. — Я стану звать на помощь.

Говоря так, она дрожала при виде этого человека с отвратительным, распухшим от пьянства лицом.

— Чего это вы? Чего это вы? — возразил он. — Разве не должны соседи оказывать друг другу услуги? Надо было отворить дверь, и я бы ее не вышиб.

Затем с тупым упорством пьяницы он прибавил, покачиваясь на ногах, одна из которых была короче другой:

— Я желаю войти и войду... и не уйду, пока не разожгу свою трубку.

— Да нет же у меня ни огня, ни спичек. Ради бога, сударь, идите к себе.

— Неправду вы говорите, вы это придумали для того, чтобы я не мог поглядеть на девчонку, что в кровати лежит. Вчера вы заткнули все щели в двери. Она у вас миленькая, я хочу на нее поглядеть... Берегитесь... Я вам сейчас физиономию расквашу, если вы не дадите мне войти... Говорю я вам, что непременно посмотрю на малышку в постели и разожгу свою трубку... а не то я у вас все сокрушу! А заодно и вас саму!..

— На помощь!.. Господи боже, на помощь! — закричала г-жа де Фермон, чувствуя, что дверь поддается: хромой верзила изо всех сил нажал на нее плечом.

Оробев от этого крика, Робен попятился и погрозил г-же де Фермон кулаком, прибавив:

— Погоди, ты мне за все это заплатишь... Нынче же ночью я вернусь и прищемлю тебе язык, так что ты больше вопить не сможешь...

И колченогий верзила, как его называли на острове Черпальщика, ушел, изрыгая проклятия и угрозы.

Госпожа де Фермон, опасаясь, как бы он не вернулся, и видя, что задвижка сломана, с трудом подтащила к двери стол, забаррикадировав вход.

Клэр была так напугана и потрясена этой ужасной сценой, что без сил упала на свое убогое ложе во власти нервического приступа.

Госпожа де Фермон, позабыв о собственных страхах, бросилась к дочери, заключила ее в объятия, дала ей выпить немного воды; ее заботы и ласки привели бедняжку в чувство.

Мало-помалу девушка пришла в себя, мать ей сказала:

— Успокойся... Не надо тревожиться, бедное мое дитя... Этот злой человек уже ушел.

Затем несчастная мать воскликнула с негодованием и невыразимой болью:

— К тому же первопричина всех наших мук и терзаний — этот отвратительный нотариус!..

Клэр оглядывалась вокруг с удивлением и страхом.

— Успокойся же, дитя мое, — продолжала г-жа де Фермон, нежно обнимая дочь, — этот негодяй ушел.

— Боже мой, мамочка, а ну как он снова поднимется и войдет? Ты ведь сама убедилась: ты звала на помощь, и ведь никто не пришел... Умоляю тебя, уйдем из этого дома... Я тут умру от страха.

— Господи! Как ты дрожишь!.. У тебя сильный жар.

— Нет, нет, — ответила юная девушка, стремясь успокоить мать. — Это пустяки, меня лихорадит от испуга, и скоро пройдет... Ну а ты, ты-то как себя чувствуешь? Протяни мне свои руки... Боже мой, они у тебя просто пылают! Теперь я вижу, что ты больна, только хочешь, это от меня скрыть.

— Не думай так, девочка, я себя прекрасно чувствовала! И просто переволновалась, когда к нам вломился этот человек; я спала на стуле глубоким сном и проснулась одновременно с тобой...

— И все же, мамочка, у тебя такие красные глаза... такие красные, да они просто горят!

— Ах, дитя мое, ты ведь сама понимаешь: когда спишь, сидя на стуле, отдых совсем не тот!

— Скажи правду, ты не больна?

— Да нет же, уверяю тебя... А ты как?

— И я не больна; я только все еще дрожу от страха. Умоляю тебя, мамочка, уйдем из этого дома.

— И куда мы денемся? Ты ведь знаешь, с каким трудом нам удалось подыскать даже эту жалкую комнатушку... ведь у нас, на беду, нет с собой никаких бумаг, а потом, не забудь: мы уплатили за две недели вперед, и нам этих денег не вернут... а их у нас осталось очень мало... так мало... что мы должны на всем экономить, на чем только можно.

— Может быть, господин де Сен-Реми пришлет нам на днях ответ?

— Я на это больше уже не надеюсь... Ведь я уже так давно ему написала!

— Он, должно быть, не получил твоего письма... Отчего ты не напишешь ему еще раз? Ведь отсюда до Анже не так уж далеко, и ответ от него скоро придет.

— Бедная ты моя девочка, разве ты не знаешь, сколько душевных сил мне это уже стоило?

— Чем ты рискуешь, мама? Он ведь хоть и брюзга, но такой добрый! Разве не был он одним из самых старинных друзей моего отца? И потом он, как-никак, наш родственник...

— Но он ведь и сам беден; у него очень скромное состояние. Может быть, он потому нам и не отвечает, что не хочет причинить лишнее горе, своим отказом.

— Мамочка, а вдруг он не получил нашего письма?

— Ну а если он получил его, девочка?.. Одно из двух: либо он сам в столь стесненных обстоятельствах, что прийти нам на помощь не может... либо он не испытывает к нам больше никакого интереса: а тогда зачем подвергать себя возможному отказу и новому унижению?