Террор. Демоны Французской революции - Мариса Линтон

Подобные фантазии могут вызвать улыбку, однако они повторяются и в других департаментах, где выступают беглые депутаты и куда приходит почта, пускай и не на таком зажигательном языке; к тому же сами восставшие отвергают обвинения в федерализме. Так, «народная комиссия», возглавившая восстание в Бордо, пишет 30 июня: «Вовсе не для войны с парижанами, а ради их спасения идем мы на Париж. <…> Мы идем туда, чтобы кинуться в объятия наших братьев, помочь им сбросить иго угнетателей и вместе с ними принести клятву верности единству и неделимости Республики»[280]. Эти сообщения играют также ключевую роль в принятии лионскими властями решений с далеко идущими последствиями и в усилении проголосованных Конвентом карательных мер в отношении восставших городов, в особенности Лиона.

С другой стороны, сторонники Горы торопятся обвинить жирондистов во всех грехах, в частности превратить их в «федералистов», намеренных подорвать основы Республики и даже помочь иностранным державам; Бриссо рисуют в этой связи лазутчиком на содержании у британской короны[281]. Эта двойная игра в кривые зеркала особенно заметна в Лионе[282]. Город, подозревавшийся еще в 1790–1791 годах в том, что он служит очагом вражды к Революции, а потом в 1792 году в предоставлении убежища контрреволюционерам, сталкивается в следующем году с дальнейшим ухудшением своего реноме, когда там происходит свержение вооруженным путем якобинского муниципалитета[283].

По трагическому совпадению лионское восстание 29 мая 1793 года происходит примерно тогда же, когда в Париже – всего несколько дней спустя – расправляются с жирондистами. Тем не менее в июне Конвент колеблется с принятием карательных мер и сначала отправляет в Лион монтаньяра Ленде для изыскания способов восстановления спокойствия. Но новые лионские власти не только отказываются признать его полномочия, фактически отвергая тем самым декрет Конвента, по которому тот назначен, но и арестовывают через две-три недели и заключают в тюрьму двух других народных представителей, Дербе-Латура и Сотайра, находившихся в городе проездом. В других «федералистских» департаментах тоже арестовывают многих посланников Конвента, в том числе Ромма и Приёра из Кот-д’Ор в Кальвадосе, но в Лионе ситуация ухудшается особенно быстро из-за начавшегося процесса Шалье. После скорого суда 16 июля ему отсекает голову нож гильотины[284]. Спустя неделю та же участь постигает второго лионского якобинца, при этом примерно 80 других проигравших 29 мая ждут решения своей судьбы в тюрьме, хотя всем им декрет Конвента от 21 июня, делающий ответственными за их жизнь местные власти, гарантирует безопасность.

Весь июль продолжается настоящий диалог глухих между, с одной стороны, мятежными властями, не признающими декретов Конвента, проголосованных после 2 июня, и уверенными в беспрепятственном получении военной помощи от других департаментов, и с другой – Конвентом и его отряженными на место представителями, тщетно пытающимися решить дело переговорами. 8 августа завязываются первые перестрелки между защитниками города и войсками, посланными туда для его возвращения под власть Конвента; 19 августа артиллерия последних открывает огонь; в ночь с 22-го на 23-е на Прескиль[285] впервые обрушивается град зажигательных снарядов. Все попытки договориться ни к чему не привели, и на тех с обеих сторон, кто произносил разнузданные речи, черня неприятеля, легла тяжкая ответственность. 26 августа вестник восставших лионцев Bulletin du département de Rhône-et-Loire пишет о «вчерашней ужасной бомбардировке, не имеющей примеров. <…> С 7 часов вечера до 4 часов утра не было секунды, когда не запускалось бы несколько внушительных снарядов. Прошлые ночи были ужасны; последняя превзошла их злодеяниями».

Грустное зрелище – французский город, осажденный французскими войсками; однако в продолжение осады посланцы Конвента и генералы осаждающей армии долгими неделями пытались сравнять город с землей обстрелами и изолировать его, чтобы избежать штурма, который стоил бы слишком много жизней. Приходится ждать 29 сентября, чтобы после двух месяцев осады был отдан приказ о штурме, и 9 октября осаждающиеся силы врываются в город[286]. Vae victis, горе побежденным: именно в этот момент карательное законодательство дополнительно усугубляется. 12 октября Конвент постановляет, что город будет «разрушен» и впредь будет называться Ville-Affranchie – Освобожденный город, а главное, что на пятерых откомандированных представителях будет лежать обязанность «без промедления покарать военным путем контрреволюционеров Лиона». Слова «военным путем» подразумевают здесь чрезвычайную юридическую процедуру, а именно отдачу под военный трибунал эмигрантов, схваченных с оружием в руках, а также исполнение декрета от 19 марта, объявлявшего «бунтовщиков» вне закона. Поэтому лионцам не приходится ждать никакого снисхождения от всевозможных сменявших один другой чрезвычайных судов, которые предадут смерти примерно 1900 пленников[287]. Это далеко, очень далеко от того, что объявил в Конвенте 11 августа монтаньяр Амар, который, прибегая уже тогда к языку, казавшемуся жестким, рассказал о сорванных попытках переговоров: «Время милосердия миновало, настало время правосудия. 200 злодеев, устроивших в Лионе бунт, должны быть наказаны»[288].

Таким образом, усиление репрессий не следует считать плодом некоей «террористической» идеологии, будто бы побуждавшей Конвент и его комитеты отправлять на эшафот все больше осужденных во имя чистоты «тоталитарного» типа, требующей физического уничтожения противников Республики, или в силу какого-то увлечения «террором», овладевшего сбежавшим из-под надзора своего творца чудовищем Франкенштейна.

Расширение кругов подозрения, все более драконовские меры, принимаемые голосованием против эмигрантов и неприсягнувших, жестокое военное усмирение многих «федералистских» городов, как и городов, оказавшихся, как Тулон, в лагере контрреволюции после сдачи англичанам летом 1793 года, – все это зачастую относится к области реакции, а не наступательного действия. Невозможно понять это вне контекста, по одним революционным речам, тем более учитывая постоянную раскрутку риторики. Доказательство – декрет, из которого Эдуар Эррио взял название своей тетралогии «Лиона больше нет»[289]. Если прочесть только сам этот декрет[290], то нельзя не ужаснуться, так как его параграф № 3 открывается недвусмысленной короткой фразой: «Город Лион будет разрушен». Однако дальше появляются нюансы, отличающиеся от желания превратить город в tabula rasa[291]: «Все жилища богачей будут снесены. Устоит только дом бедняка, жилища зарезанных или изгнанных патриотов, промышленные постройки и памятники человечности и народного образования». С другой стороны – и это важнее всего – изыскания историков доказали, что разрушения коснулись небольшого количества зданий, так как лионские власти умело направляли разрушителей в кварталы, намечавшиеся для перестройки еще до осады[292].

Но даже с учетом этого нельзя не согласиться, что обострение столкновений и сопутствующее усиление репрессий ввергли Республику в «чрезвычайщину», сопровождаемую террором, порой разившую абсолютно невиновных, порой – граждан, «повиннных» в неосторожных речах, а порой каравшую смертью