Ватажники атамана Галани - Владислав Викторович Хапров

мешки с зерном, чаем, сахаром, тюки сукна и железо для кузниц. Всё это грузили на телеги и отвозили в покосившиеся чёрные амбары. Казённый груз для гарнизона: порох, свинец, чугунные ядра и солдатскую амуницию складывали в арсенале.

Бурлаки, закончив разгрузку и получив от приказчиков деньги, разбрелись по городу.

Я быстро высмотрел среди других судов, расшиву купца Данилы. Как только она причалила к берегу, из люка в палубе показалась косматая голова «писаря». Он, вероятно, дрых на мешках с овсом и проснулся только когда борт судна ударился о пристань. Обтряхивая пыль с измятого кафтана, он сошёл на пристань, спросил о чём-то попавшегося на пути солдата и направился к Московским воротам.

Я тут же послал в сторону Матвея Ласточкина два солнечных зайчика, а затем блеснул в сторону «писаря». Матвейка Душегуб пошёл вслед за ним, но вскоре отстал, чтобы не быть замеченным. Я направлял его солнечными зайчиками. Миновав ворота и покружив по торгу, «писарь» вошёл в кабак «Задворки». Матвей Ласточкин сделал мне знак спускаться с колокольни. Вскоре я был рядом с ним.

— Придётся подождать до темноты, — сказал он. — Сейчас в «Задворках» спокойно, но как стемнеет, там собираются конокрады. А это народ злой, чуть что, сразу за нож хватаются. Надо быть настороже. Однако под шумок можно незаметно сцапать кого угодно.

Матвей Ласточкин оставил меня следить за кабаком, а сам ушёл и появился только на закате вместе с Иринкой, наряженной гулящей девицей. Я как глянул на нее, так и повалился со смеху. Девушка набросилась на меня с кулаками.

— А вот щас как дам. Сам то сам, что лучше.

— Тише вы, пора, — шепнул нам Матвей Ласточкин.

Сделав зрачки неподвижными, он, опираясь на клюку, направился к «Задворкам». Я, скрючившись и изменив походку, пристроился к нему.

Когда мы переходили улицу, мимо проскакал всадник. Он едва не сбил нас. Матвей Ласточкин замахал своей палкой и закричал, брызгая слюной:

— Стой, сучий отрок! Я слепой, и то лучше тебя вижу, дурак, рождённый тупым бараном и похотливой сукой!

Затем он принялся вертеться на месте, безумно смеясь, а под конец стянул портки и помочился прямо посреди улицы. Я восхитился, как мастерски Матвей Ласточкин изображает полоумного.

Мы подошли к кабаку. Двери перед нами распахнулись, оттуда покачиваясь, вышел пропахший перегаром питух. Увидев юродивого, он почтительно склонился перед ним и тут же рухнул нам под ноги. Переступив через него, мы оказались в полутёмной, грязной комнате. Вместо столов здесь стояли огромные бочки. Людей было немного. В центре комнаты вели сражение не на жизнь, а на смерть два бойцовых петуха. Окружавшие их конокрады в расшитых галуном алых рубахах и с ножами за голенищем начищенных до блеска сапог галдели, делали ставки, а когда проигрывали, разражались страшными богохульствами и затевали потасовки. За стойкой стоял толстый кабачник, какой-то убогий мужичок бренчал на балалайке и пел матерные частушки. Матвей Ласточкин уселся в угол прямо на земляной пол и заорал на меня:

— Ивашка, что медлишь дурень, притащи мне той вонючей сивухи, запах которой я чувствую и пожрать чего-нибудь!

Я подбежал к стойке и сунул трактирщику четыре медных полушки. По дороге я заметил «писаря», сидевшего в углу с плошкой реповой каши и кружкой пива. Получив за свои деньги штоф, жареную курицу и буханку хлеба, я вернулся обратно. Матвей Ласточкин принялся жадно поглощать курицу, кидая мне объедки.

Чем больше темнело на улице, тем больше в кабак набивалось всяческих тёмных личностей. Заросшие длинными засаленными волосами со всклоченными бородами они заходили в дверь, зыркали по сторонам, нет ли чего подозрительного, и сразу же направлялись к стойке или посмотреть на петушиный бой.

Вскоре в кабак, виляя бёдрами, вошла Иринка. Лепившиеся вокруг конокрадов неряшливые хмельные девки, тут же встрепенулись и стали наблюдать за ней недобрыми глазами.

Иринка прошла мимо «писаря», повернулась, посмотрела на него, забавно похлопав глазками.

Тот похотливо облизнулся и сказал ей:

— Эй, потаскушка, иди-ка ко мне.

— Это кто тут потаскушка?! — обижено воскликнула Иринка. — Я честная девушка! — Но послушалась и уселась на колени разбойника.

Однако её тут же стащили за волосы на пол две злющие «маруськи».

— Вали от сюда курва, пока кости целы! — завизжала одна из них.

Я рванулся было на помощь Иринке, но Матвей Ласточкин схватил меня за шкирку, усадил обратно и шепнул:

— Не рыпайся. Иринка знает что делает.

И действительно, дочка Матвея Ласточкина свирепо вцепилась зубами в руку «маруськи». Та дико завизжала и попыталась вырваться. Они покатились по полу дубася друг друга по чём зря и осыпая ругательствами.

— Б… дерутся! — крикнул кто-то.

Конокрады сразу же забыли о бойцовых петухах и принялись делать ставки кто на Иринку, кто на её соперницу. Но тут поднялся Матвей Ласточкин.

— Прокляты вы, грешные! — грянул его громовой голос.

Вокруг сразу всё стихло. Драка прекратилась. Выдержав паузу, Матвей продолжил:

— Проклят сей вертеп разврата и богохульства!

Далее он стал вещать о грешности рода людского и покаянии, обнаружив при этом такое красноречие, что мне даже показалось, что всем конокрадам закралась в душу мысль бросить своё ремесло и уйти в монастырь замаливать грехи.

Пока Матвей Ласточкин проповедовал, а конокрады внимали его словам, Иринка подобралась к «писарю» и дёрнула его за рукав.

— Идём со мной. За ночь пятак.

Тот кивнул головой. Они потихоньку выскользнули из кабака.

Настала пора мне действовать. Я вышел следом. На улице была темень, хоть глаз выколи. Я остановился и прислушался. Из-за угла доносились хихиканье и звуки ленивой возни. «Писарь» тискал Иринку, прижав к стене. Та пыталась вывернуться шепча ему:

— Ну зачем же так? В грязи, аки звери какие. Пошли ко мне. Тут рядом. У меня перины пуховые, подушки мягкие.

— Пять лет на перинах не спал, — прорычал от удовольствия «писарь». — Идём же скорее.

Я направился к ним, мыча что-то нечленораздельное.

— Уйди от сюда убогий, — зашипел на меня «писарь».

В это время Иринка бросилась ему под ноги, а я ударил головой по носу. Перелетев через девушку, «писарь» опрокинулся в дорожную пыль. Я тут же оказался на нём и стал выкручивать руки. Но разбойник оказался сильнее, чем я предполагал. Одним резким движением он сбросил меня с себя, вскочил на ноги и занёс ногу, чтобы ударить меня в живот. Я успел откатиться и вцепился зубами в его ногу. «Писарь» заорал, а я хитроумной подножкой снова повалил его на землю и ткнул пальцами в глаза. Ошалевший от боли разбойник принялся кататься по земле и громко кричать. Я снова попытался выкрутить