Александр Дюма - Ночь во Флоренции

«Благодарю тебя, Господи, что привел сюда этого ангела, дабы вернуть этому человеку веру, которую он почти утратил», — тихо прошептал фра Леонардо.

— Что же должна я сделать, отец, чтоб вернуть вам умиротворенность? Скажите — с этой минуты я подчиняюсь любому вашему приказу.

— Луиза… — торжественно обратился к ней Строцци. — Поклянись мне, что, когда ты увидишь возведенный для меня эшафот, когда услышишь, что я иду на казнь, ты не сделаешь и шага к этому человеку, чтоб меня спасти, пусть даже он тебе пообещает сохранить мою жизнь!.. Клянись мне, что никакого соглашения не будет между твоей невинностью и его низостью!.. Ибо душой твоей матери, моей любовью, безграничной, как Божья любовь, клянусь тебе, Луиза, что этим ты меня не спасешь… Ввергнутый в пучину отчаяния, я не стану жить… И, потеряв меня на земле, бедное дитя, ты и на небесах не встретишься со мной!..

Луиза соскользнула на пол и на коленях, чтобы придать обещанию больше торжественности, произнесла, вложив в отцовские руки свои:

— Отец, отец, я клятвенно обещаю вам это, и, если я нарушу данную клятву, да покарает меня Господь!

— Это еще не все, — продолжал Строцци, кладя обе ладони на голову дочери и глядя на нее с безмерной нежностью. — Опасность, преследующая тебя до моего последнего издыхания, может меня пережить… Вполне возможно, что герцог, прибегнув к насилию, постарается получить то, чего не смог добиться устрашением.

— Отец!.. — перебила его Луиза.

— Он способен на что угодно! Он осмелится на все! — резко сказал старик. — Это негодяй без чести и без совести!

— Господи Боже мой! — прошептала девушка, пряча в ладонях зардевшееся лицо.

— Луиза, — настойчиво продолжал Строцци, — ты, верно, и сама согласна скорее умереть чистой и юной, чем влачить жизнь в стыде и позоре?

— Да! Да!.. Сто раз да!.. Тысячу раз да!.. Бог мне свидетель!

— Тогда… — невольно дрогнувшим голосом произнес Строцци. — Если когда-нибудь ты попадешь этому человеку в руки… если тебе не останется никакого иного средства вырваться от него… если само милосердие Божье оставит тебя своей надеждой…

— Договаривайте же… говорите, говорите, отец.

— У меня осталось одно сокровище, что я уберег от чужих глаз: последний утешитель, верный друг, что должен был сократить мне мучения и избавить от эшафота… вот этот яд…

— Дайте его мне, батюшка! — воскликнула Луиза, поняв, к чему клонит отец.

— Хорошо, хорошо, Луиза! — сказал Строцци. — Спасибо тебе. В этом флаконе — свобода и честь; возьми, Луиза, я отдаю его тебе… Помни всегда, что ты — дочь Строцци!

— Все будет выполнено согласно вашему желанию, отец, клянусь вам!

И, вытянув перед собой руку, она подкрепила жестом слова торжественной клятвы.

— Спасибо! — повторил Филиппо. — Теперь мне спокойно. А ты, Господи, слышавший эту клятву, упаси от ее исполнения!

В этот момент дверь камеры распахнулась и снова вошел фамильо, тот самый, что привел Луизу, только на этот раз с ним был мужчина в маске.

Переступив порог, неизвестный остался стоять в дверях.

— Оговоренные разрешением полчаса истекли, — обратился фамильо к девушке, — вам надлежит следовать за мной.

— О! Так скоро! — откликнулась девушка.

— Иди, дочь моя, и да будет с тобой мое благословение, — сказал Строцци.

— Еще хоть минутку, хоть секундочку! — упрашивала она, молитвенно соединив ладони.

— Нет, иди, иди! Прощай, дитя мое, нам не надо милости от этих людей!

— Прощай, отец! — сказала Луиза.

— До встречи на небе, — прибавил фра Леонардо.

— О! — прошептал, ломая руки, Филиппо Строцци.

— Мужайся, бедный отец, мужайся! — прижав руки к сердцу, внушал ему фра Леонардо, пока фамильо уводил от них Луизу.

Когда она проходила мимо человека в маске, тот совсем тихо обронил:

— Луиза!

При звуке его голоса девушка встрепенулась.

— Лоренцино!.. — выдохнула она.

— По-прежнему ли ты веришь в меня? — задал вопрос человек в маске.

— Более, чем когда-либо!

— Тогда до вечера.

— До вечера, — еле слышно повторила девушка.

И она вышла из камеры, унося в сердце надежду и решимость.

Скрипнула затворяемая дверь; человек в маске очутился один на один с заключенными, притягивая к себе все взгляды, в которых удивление смешивалось с угрозой.

Поддерживаемый фра Леонардо, Филиппо Строцци в своем горе был единственным, кто не обращал внимания на пришедшего.

Первым подступил к этому человеку Витторио деи Пацци.

— Кто ты, что замаскированным появляешься среди нас? Один из фискалов Маурицио? Кто-нибудь из герцогских сбиров? — спросил он.

— Уж не пыточных ли ты дел мастер? Мы готовы к пыткам, — заявил Бернардо Корсини.

— Или ты палач? — подхватил Сельваджо Альдобрандини, с усилием держась на ногах. — Мы готовы к смерти!

— Говори же, недобрый вестник! С какой новостью ты пожаловал? — не унимался Витторио.

— Я пожаловал с известием о том, что вас всех приговорили к смерти, — сбрасывая маску, отчеканил Лоренцино. — Приговор будет приведен в исполнение завтра на рассвете.

— Лоренцино! — в один голос воскликнули узники.

— Лоренцино! — вслед за другими повторили фра Леонардо и Строцци.

— Что тебе нужно здесь? — прозвучал вопрос Витторио деи Пацци.

— Чего ты добиваешься? — не отставал от него Бернардо Корсини.

— Разве вам не все равно, вам, кому только и осталось еще на этом свете, что помолиться да встретить смерть? — был ответ Лоренцино.

Но тут вперед выступил фра Леонардо.

— Лоренцо, ты сошел в катакомбы ради того, чтоб оскорблять мучеников? — с укором сказал он. — Что за дела привели тебя сюда?

— Сейчас узнаешь, монах, ведь именно ты мне и нужен.

— Чего же ты от меня хочешь?

— Вели всем этим людям отойти подальше и давай по возможности уединимся.

— Зачем это?

— Затем, что я должен открыть тебе одну тайну и, как и вы, находясь в преддверии смерти, хочу исповедаться тебе.

— Исповедаться? — отшатываясь от него, воскликнул фра Леонардо.

— Да.

— Мне исповедовать тебя? — в страхе переспросил монах. — Но отчего ж именно мне, и никому другому?

— Оттого, что часы твои уже сочтены, а от сохранения моей тайны зависит, жить ли тебе, и, наконец, оттого, что во всей Флоренции я не доверился бы никакому другому исповеднику.

— Все назад, братья! — сказал фра Леонардо, бледнея от догадки, которую он как-то высказал Строцци, догадки, что через минуту нечто ужасное коснется его слуха.

Заключенные послушно отошли. Фра Леонардо присел на цоколь колонны, а Лоренцино встал перед ним на колени.