Паулина Гейдж - Искушение фараона

«Неладное творится не только с Ибом», – заметил Хаэмуас. Пенбу прижимал к голой груди свою дощечку и в замешательстве покусывал губу.

– В этот раз все иначе, царевич, – быстро проговорил Иб. – Прошлой ночью, когда мы возвращались домой на нашем корабле, мне приснился сон – будто я пью теплое пиво. Это дурное предзнаменование. Нам суждено страдание.

Хаэмуасу хотелось прикрикнуть на него, чтобы не болтал ерунды, но к таким снам нельзя относиться пренебрежительно. Рассказ Иба подхлестнул и его страхи, и Хаэмуас старался не выдать своих чувств.

– Прошу простить меня, царевич, – заговорил Пенбу, – но и меня не покидают сомнения. Сегодня утром, когда я хотел вознести свои обычные моления Тоту, я никак не мог поджечь ладан. Тогда я заменил зерна, полагая, что старые оказались попорченными, но что бы я ни делал, все было напрасно. Потом вдруг меня охватил такой страшный приступ лихорадки, что несколько минут я не мог даже пошевелиться. – Он шагнул вперед, лицо его было напряжено. – Давай оставим эту гробницу, прошу тебя. Их будет еще много!

Беспокойство Хаэмуаса возрастало.

– Гори, – позвал он.

Гори улыбнулся.

– Я спал прекрасно, а утром помолился без всяких проблем, – ответил он. – Никоим образом, друзья, я не хочу умалить значимость увиденных вами предзнаменований, но ведь день еще не окончился, и, вероятно, эти знамения относятся вовсе не к гробнице. Разве можем мы оставить без внимания такую редкую находку? – убеждал он отца. – Только не говори мне, что ты тоже видел вещие сны!

Перед мысленным взором Хаэмуаса предстал старик, дрожащими руками держащий свиток, хруст папируса, почерневшего под пламенем факела… «Не просто вещий сон, – подумал он тогда, – но предзнаменование, предчувствие, дрожь, объявшая всю мою душу».

– Нет, – медленно ответил он, – и конечно же, я не стану отказываться от такого подарка богов. Я – честный человек. В Египте я творю только добро. Той ка, что обитает в этой усыпальнице, я предложу множество драгоценных даров в обмен на те крохи, что мы, возможно, здесь найдем.

Он выпрямился и коснулся рукой веревки. На ощупь она оказалась неровной и жесткой, как мелкие камешки.

– Иб, позови сюда каменщика и прикажи вырезать в этой двери проход. – Хаэмуас потянул за веревку, она легко поддалась. Печать с тихим треском развалилась на две половинки, и они упали на землю к его ногам. Хаэмуас, вздрогнув, попятился. Иб молча поклонился и стал подниматься по ступеням наверх, Гори же просто прилип к двери, пристально вглядываясь в щель, отделявшую дверь от каменной скалы. Хаэмуас с Пенбу сидели на ступенях, дожидаясь, пока прибудут каменщик и его помощники.

– Не часто нам доводилось обнаружить в скале настоящую дверь, а не просто ход, заваленный камнями, – заметил Пенбу, но Хаэмуас ничего не ответил. Он старался побороть свой страх.

Пришел каменщик с помощниками, и все прочие поднялись наверх, удалившись в тень навесов. Хаэмуас сидел в тени, разморенный дневным солнцем. Ему было хорошо видно, как под действием резцов в камне все более отчетливо прорисовываются очертания двери. Прошел час, и к нему приблизился каменщик. Он встал перед Хаэмуасом на колени. Его влажная от пота обнаженная грудь, ноги, его грубые рабочие руки – все было покрыто тонким налетом белой пыли.

– Царевич, можно вскрывать дверь, – сказал он. – Прикажешь это сделать мне?

Хаэмуас кивнул, и каменщик ушел. Вскоре послышался скрежет тяжелых ломов по камню.

К отцу подошел Гори и присел рядом с ним на корточки. Они в молчании смотрели, как тяжелая каменная преграда постепенно поддается усилиям, а за ней открывается мрачная неизвестность. Наконец Гори поднялся.

– Ну что, пошли, – сказал он тихо, и Хаэмуас весь напрягся.

Из открывшегося отверстия наружу прорвалась тонкая струйка воздуха, она устремилась наверх, к прозрачному небу. Эта струйка была чуть окрашена серым. Хаэмуас смотрел, как на фоне этого серого цвета дрожала линия горизонта, и ему казалось, что он даже чувствует легкий, едва различимый запах – запах спертого, застоявшегося воздуха гробницы, сырого и отдающего тленом. Он отлично знал этот запах, помнил по множеству предыдущих находок, но в этот раз он казался Хаэмуасу особенно вредоносным.

– Посмотри-ка туда! – Гори кивнул в сторону входа в гробницу. – Струя воздуха будто бы поднимается вверх правильной спиралью!

И в самом деле, серая пыль поднималась все выше, и казалось, что она складывается в воздухе в какие-то немыслимые очертания. Хаэмуас подумал, что мог бы даже рассмотреть в этой игре некие изображения, картины, если бы они не рассеялись слишком быстро. Мгновение упущено. Столбец отравленного воздуха гробницы растворился в солнечном свете, и Хаэмуас быстро поднялся с места. Гори не отставал от него.

– Отец, берегись ловушек, – напомнил он Хаэмуасу. Тот быстро кивнул. Иногда в гробницах устраивали искусно скрытые от глаз длинные шахты, обрывающиеся вниз на всю глубину, или фальшивые двери, заманивающие неискушенных в черные ямы.

Хаэмуас подошел к лестнице, остановился, глубоко вздохнул и быстро пошел вниз, туда, где рабочие проделали в камне большой проем. Слуги с факелами в руках поспешили следом за ним, и Хаэмуас остановился перед темным проходом, ведущим внутрь, чтобы дать им возможность осветить открывшееся пространство. Слугам явно не хотелось заглядывать внутрь. «Но, с другой стороны, – размышлял Хаэмуас, пока они выстраивались полукругом перед входом, – слуги все время боятся. А на этот раз боюсь и я». Яркие языки пламени колыхались, отбрасывая в дальние углы удлиненные мрачные тени. Громыхая дощечкой, Пенбу вытащил перо. Гори чуть задыхался. Не осознавая, что делает, Хаэмуас взял сына за руку, и вместе они двинулись дальше.

Воздух древности, томившийся в гробнице, вырвался наружу, но внутри было сыро и пахло гнилью. Пенбу закашлялся, а Гори поморщил нос. Хаэмуас не обращал на запах ни малейшего внимания. Первая комната, хотя и небольшая, была искусно и богато убрана, все вещи в полном порядке. Грабители и расхитители не бывали здесь. Охваченный радостью и восхищением, Хаэмуас смотрел на аккуратно сложенные ящики с одеждой, на мебель, расставленную по местам и не поврежденную ни малейшей царапиной, на огромные глиняные кувшины с их драгоценным содержанием – маслом, вином и благовониями, – печати на которых были нетронуты. В нишах по стенам стояли фигурки ушебти с серьезными лицами, ожидая, пока хозяин призовет их к работе на полях или у ткацкого станка, и сами стены вокруг них, казалось, дышали жизнью. Белый алебастр украшали яркие картины.

Медленно проходя вдоль стен, Хаэмуас с изумлением смотрел, какой точности и живости изображения удалось достичь древним художникам. Вот усопший и его супруга сидят за обеденным столом, в одной руке у каждого – цветок лотоса, в другой – чаша с вином. С улыбкой на устах они склонились друг к другу. Вот молодой человек, возможно сын, в короткой белой юбке и со множеством ожерелий на красной груди, предлагает какой-то плод бабуину, усевшемуся у его ног. Вообще бабуины были повсюду – они скакали в нарисованном саду, где небольшое семейство расположилось отдохнуть у пруда, бежали следом за отцом, когда тот с копьем в руке догонял льва во время охоты в пустыне, просто сидели, обернув хвост вокруг пушистых лап, а трое людей тем временем медленно, отталкиваясь шестами, плыли на лодке по заросшему яркой зеленью болоту в поисках уток. Один бабуин даже распростерся неподалеку от ложа, над которым поднималось зловещее солнце, и его рассветные лучи будили двоих, спавших на этом ложе. Великолепные картины, повествующие о радостях земного существования этой семьи, перемежались с рядами черных иероглифов, призывающих богов открыть для своих почитателей дорогу в рай, даровать им в следующей жизни все возможные почести и благословения, охранять и защищать их земную гробницу. Гори беседовал с Пенбу, который уже начал копировать открывшиеся на стенах надписи. Потом он подошел к отцу.