Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 Но при сем одном я не остался, а философствуя далее, помышлял о том, как бы мне не одними только словами, а чем–нибудь существеннее возблагодарить за сию оказанную мне милость моего небесного Отца, заступника и покровителя; я лучшего не находил, как деянием, сообразным с его святою волею и точнейшими его поведениями, состоящими в том, чтоб не мстить мне самому нимало всем, известным уже тогда мне недоброхотам и завистникам за зло и вред, имя мне приготовляемый, а предоставить сие на святейший произвол Господа. Я с своей стороны, не мешаясь в сие, как не в свое, а Господу надлежащее дело, во исполнение точной воли его, всех их великодушно простить и приписывать все то не ненависти их ко мне и злобе, которых им ко мне иметь было не за что, поелику я с ними, как с искренними друзьями, обходился и им никогда ничего злого не сделал, а единственно, сродной человечеству, их слабости и стремлению к приобретению себе кривыми путями пользы, также весьма натуральному, — а всходствие того, сказав только: «э! Бог с ними», положил нимало не переменить своего прежнего с ними дружеского обращения, и чрез самое то заставить их чувствовать тайное угрызение собственной их совести. И как сие действительно и исполнил, то впоследствии времени и имел удовольствие видеть всех их ко мне отменно благоприятствующих, и дружеским своим со мною обращением равно как старающихся загладить свои бессовестные против меня при помянутых происшествиях поступки и злоухищрения.

 С сими помышлениями возвратился я к своим домашним еще довольно рано. Сии ожидали меня со страхом и трепетом и полагали уже почти за верное, что приеду я к ним не с радостным известием, но отрешенным уже от своего места. Но веселый и радостный мой вид при входе оживил и ободрил их чрезвычайно. У нас в самое то время случилось быть в гостях вашему городничему с его семейством. И сей, не участвовавший нимало в бездельнических на меня наговорах, а любивший меня и дом наш искренно, нарочно для того к домашним моим приехал, чтоб навестить их в огорчении и, приниманием участия своего во всех наших неудовольствиях о происходившем, рассеять сколько–нибудь их мысли. А потому, не успели они меня увидеть, как все в разные голоса стали меня спрашивать: «Что, батюшка? Что у вас там? Не было ли опять чего? и с чем расстались вы с князем? — «С тем, — смеючись сказал я, — что я теперь уже не управитель Богородицкий, как хотелось добрым людям, и к несчастию еще не одному, а целой полдюжине. И то–то, может быть, и помогло, что никто из них на мое место не попал, а я остался тот же, да тот же, да еще понадежнее на этом месте. Словом, все каверзы и дрязги, слава Богу, кончились, все бездельничествы добрых людей открылись и открылись сами собою. Все она одурачили и посрамили только самих себя и ввели в дурачествы и князя, а мне тем ничего не сделали. Князь сам мне все и все, что было ни происходило, рассказал; но я смеялся и смеюсь только всему! Бог с ними! я доволен тем, что с князем расстался я очень хорошо, и у нас с ним было ни лой, ни масло! и он не только уверил меня, что вперед никаких наговоров на меня не будет слушать, но при отъезде сам еще у меня спросил, не приеду ли опять зимою в Москву, и нет ли мне какой надобности? И как я сказал, что мы помышляли было о том, чтоб побывать в Москве с женою и детьми будущею зимою, то он с превеликою охотою не только дозволил, но сказал, что можем мы жить там сколько хотим, и что он приезду моему еще рад будет».

 — «Ну, слава, слава Богу! воскликнули все мои домашние; а то же подтвердили и городничий с женою, уверяя, что они очень тому рады, и что искренно сожалели обо мне, слышав все происходившее. — «В этом я не сумневаюсь нимало, сказал я, и покорно вас за сие благодарю». Но как городничиха начала было из любопытства выпытывать от меня о именах искателей моего места, то я тотчас ей на сие сказал: «И, матушка! я уже и позабыл их… Бог с ними! и что о том говорить? Дело прошлое! И на что упоминать? — А напойте–ка меня (обратясь к домашним своим я сказал) чаем; а там засядем–ка, Антон Никитич, опять за наш любезный ломбер, и проведем сей вечер по прежнему с удовольствием, блого в сегодняшний день я за 43 года до сего родился». Сим образом, шутя, отклонил я от себя соответствование на все ее спросы и расспросы, ведая, что она услышанное не преминет всем разблаговестить, и заведя разговор о иной материи, и напившись чаю, уселся с ними играть в карты с таким духом, как бы ничего со мною не было и не происходило. И мы действительно провели сей вечер отменно весело и я не отпустил их от себя без ужина.

 Но комиссия на меня была иттить в последующий день к судье нашему, г. Арсеньеву, сказывать, что князь не велел мне дозволять и допускать его ездить до волостным дачам с собаками, что мне действительно князь при отъезде приказал. Для меня, до расположению духа моего, было это так трудно, что я даже не собрался с духом ему сие в тот день сказывать, а отложил то до другого дня. Но как необходимо надобно было сие исполнить, то пошел, наконец, и нему и не оказывая ни малейшего вида какого–либо неудовольствия на него, а обращаясь по прежнему с ним дружески, искусным образом и с изъявлением сожаления своего дал ему знать, что князю не угодно, чтоб он ездил без него в наших дачах с собаками. Г. Арсеньев вспламенился даже весь в лице сие услышав, однако принужден был молча проглотить сию пилюлю; а чтоб он не возмечтал, что сие произошло от меня, то прося его, чтоб он не додумал, что я к тому чем–нибудь поспешествовал, клялся ему Христом и Богом, что у меня и на уме и в мыслях того не было; и в дальнейшее утешение его ему сказал, что не одному ему, но и Власову также запрещено и в наших и в Бобриковских дачах ездить. Сие сколько–нибудь его поутешило, я как он увидел, что впрочем обходился я с ним по прежнему дружески и как бы ничего об нем и о мытарстве его не ведал, хотя городничиха наша и успела уже ему все слышанное от меня пересказать, и он о том, что князь мне все и все пересказал, ведал; то, соответствуя приятельскому моему с ним обращению, и сам всячески по прежнему ко мне и более еще ласкался и не знал, как изъявить удовольствия своего о том, что я оставлен опять в своем месте и все бывшие дрязги кончились, и все получило такое хорошее окончание. А чтоб от себя отвалить, то вздумал было ругать и бранить бормота Темешова, говоря, что все это было от него; но я, не дав ему более о том говорить, и ему также сказал: «Бог с ним! И что о том говорить, дело уже прошлое!»

 Таким же точно образом поступил я и с Верещагиным и его сестрами, о которых хотя с достоверностию узнал, что от них много всякой всячины насказано и внушено было о жене моей княгине, и что дьявольские злоухищрения их до того простирались, что они не устыдились собственно самими ими нам о княгине говоренные слова пересказать ей, как бы говоренные моею женою; но мы все то презрели и нимало прежнего нашего дружеского обращения не переменили, равно как не подали и вида, что нам дела их были известны. Но как узнали о том совсем не от нас, а стороною, то совесть их так угрызала, что и сами они с сего времени были к нам гораздо ласковее и дружелюбнее.