Джеймс Купер - Майлз Уоллингфорд

И негры поняли, отчего таяла на глазах бедная моя сестра, — раб постиг тайну своего хозяина. Я резко отвернулся от негра, чтобы скрыть от него выступившие на глазах слезы, которые исторгли у меня его слова, слезы бессилия и отчаяния.

ГЛАВА VI

Как лилия, в былом полей царица,

Поникну и погибнуnote 24.

В этот вечер я почти не видел Люси. Мы встретились с ней лишь на вечерней молитве; когда она поднялась с колен, в глазах у нее стояли слезы. Перед тем как уйти, она подошла к отцу, чтобы попрощаться с ним перед сном, молча поцеловала его, кажется даже более нежно, чем обыкновенно, а затем повернулась ко мне. Люси протянула мне руку (в течение восемнадцати лет мы редко встречались или расставались без этой маленькой любезности), но ничего не сказала — говорить она не могла. Я горячо сжал тонкую руку в своей ладони и молча выпустил ее. В тот день мы больше не виделись.

Завтрак в Клобонни всегда проходил весело. Отец мой, хоть был он капитаном всего лишь торгового судна, занимал более высокое положение в обществе, чем прочие его коллеги; во время разных своих путешествий он воспринял многие понятия, благодаря которым ввел у себя обычаи, идущие вразрез с принятыми у его соотечественников. Надобно еще заметить, что капитан торгового судна в Америке не то, что такой же в другой стране. Это проистекает из некоторых особенностей наших институтов, а также из того обстоятельства, что флот наш столь невелик. Итак, помимо других нововведений, мой отец нарушил древний, священный американский обычай — приниматься за еду, едва встав с постели. С самого раннего детства или, по крайней мере, сколько я себя помню, завтрак в Клобонни всегда подавали в девять часов — золотая середина между рассеянной леностью и торопливостью, свойственной людям, усвоившим дурные привычки. Все в этот час обыкновенно собирались к столу, бодрые после ночного сна и еще более оживленные и веселые после часовой прогулки на свежем воздухе, вместо того чтобы приходить к общей трапезе полусонными, вялыми, в дурном расположении духа, будто вкушать пищу — тягостная обязанность, а не удовольствие. Мы ели так неспешно, как только могли при нашем недурном аппетите, смеялись, непринужденно беседовали о том о сем, рассказывали друг другу о событиях утра, говорили о наших планах на нынешний день, предавались обычным нашим забавам и причудам как люди живые и деятельные, а не как сонные ленивцы, проглатывающие пищу, потому что так заведено. Правда американский завтрак был воспет некоторыми из современных писателей, и вполне заслуженно, но он не идет ни в какое сравнение с завтраком французским. Все же дело обстояло бы гораздо лучше, если бы народ наш понимал, в каком расположении духа следует приступать к нему.

Коль скоро речь зашла о таком предмете, надеюсь, благосклонный читатель простит автору старческое его многословие, если он распространится о кулинарном искусстве вообще, как оно практикуется в нашей великой республике. Один из здешних писателей, некто мистер Купер, высказался в том смысле, что американцы — самые отъявленные обжоры во всем цивилизованном мире, и призвал своих соотечественников помнить, что и кухня оказывает влияние на национальный характер. Капитан Мэрриетnote 25 не оставил без внимания сие замечание, назвав его как несправедливым, так и злобным. Относительно злобы, что тут возразишь? Замечу лишь: не вполне понимаю, как утверждение совершенно очевидное может казаться злобным? С ним согласится всякий американец, повидавший другие страны. Заявление же Капитана Мэрриета о том, что в больших городах к столу подают достаточно хорошую еду, вовсе не имеет отношения к существу рассматриваемого нами вопроса. Еда и питье в крупных городах Америки ничуть не менее изысканны, чем в других частях света. Но разве можем мы утверждать, что это верно и в отношении всей остальной страны? Разве можем мы сравнивать стол людей знатных, людей, усвоивших изысканные привычки, с пищей, которой довольствуется большинство, даже в этих самых городах? Обо всем должно судить, основываясь на правилах, а не на исключениях из них.

Если небольшая часть населения Америки кое-что смыслит в хорошей кухне, то отсюда вовсе не следует, что в этом разбираются все. Кому придет в голову сказать, что английский народ питается исключительно снетками и олениной, потому что высшее и мелкопоместное дворянство (включая олдерменов) может вкушать и то и другое, в соответствующее время года, ad libitum?note 26 Сдается мне, что этот мистер Купер так же хорошо знает, что говорит, когда пишет об Америке, как и любой европеец. Если свинина, зажаренная в топленом сале, и жир, в котором плавает добрая половина других блюд, овощи, приготовленные без всякого понятия, и мясо, после долгой обработки напоминающее тряпку, — если все это может служить примером хорошей кухни, тогда придется признать, что сей мистер Купер не прав, а Капитан Мэрриет прав и vice versanote 27. Однако заметим, что, хотя мы, американцы, столь многим обязаны нашей природе, по части искусства обработки мы не очень преуспели. Разумеется, говоря «многим», я учитываю то обстоятельство, что у нас было мало времени, но разве можем мы гордиться нашими достижениями, зная, каких высот в кулинарном искусстве достигли за то же время жители других стран? Как бы то ни было, если уж сравнивать, я хотел бы сделать оговорку в защиту Америки, правда, здесь я имею в виду не столько грубость пищи, сколько скудость стола. На мой взгляд, из всего христианского мира в самом первобытном состоянии кулинарное искусство находится в горных областях Германии; за ними я расположил бы ту часть нашей великой республики, которую мистер Элисон назвал бы штатом Новая Англия. Америка особенно отличается изобилием и роскошью пищи в ее естественном виде, причем все самое совершенное в великом деле пережевывания пищи сосредоточено в Балтиморе. Тем не менее замена кухарок из внутренних областей Новой Англии теперешними сверкающими оккупантками ее кухонь способна превратить даже сей эпикурейский рай в утонувшую в жире пустыню. Однако довольно о кулинарии.

Наутро Люси не появилась на молитве. Ее отсутствие отдавалось в моем сердце предчувствием неизбежной беды. Позвали к завтраку; Люси все не шла. Яства на столе дымились и шипели, Ромео Клобонни, слуга, всегда прислуживавший в доме, иначе говоря, лакей, уже не раз намекал на то, что пора бы приступить к трапезе, а то какая радость может быть от холодного завтрака?

— Майлз, дорогой мой, — заметил мистер Хардиндж после того, как он в шестой раз выглянул за дверь, не идет ли дочь, — ждать долее мы не будем. Моя дочь, без сомнения, намеревается позавтракать с Грейс, дабы составить компанию бедной нашей страдалице, ведь завтракать в одиночестве — занятие весьма унылое. Нам с тобой сейчас так недостает Люси, все же мы можем утешиться обществом друг друга.