Александр Дюма - Капитан Ришар

— Должен признать, что вы прекрасно осведомлены, господин студент, и о моих званиях, и о моей миссии, но позвольте мне в свою очередь прибегнуть к проницательности, коли уж вы не удостаиваете меня доверием. Прежде всего по вашему выговору я догадываюсь, что вы баварец.

— Да, господин граф, я из Экмюля.

— Следовательно, мы враги?

— Враги? — сказал молодой человек, глядя на графа фон Бубна. — Как это понимать, ваше превосходительство?

— Враги, черт возьми! Потому что мы, баварцы и австрийцы, только что дрались между собой.

— Когда я видел вас в Абенсберге и в Регенсбурге, господин граф, — сказал студент, — я не сражался против вас, и если мы когда-либо станем врагами, то это случится не тогда, когда вы будете воевать, а скорее тогда, когда вы заключите мир.

Граф пристально, со всей проницательностью, на какую был способен, посмотрел на молодого человека.

— Господин студент, — сказал он ему, помолчав немного, — вы знаете, что в этом мире всё либо счастье, либо несчастье; случай помог вам встретить меня, случаю было угодно, чтобы у моего слуги оказалась свободная лошадь, случаю было угодно, чтобы вы, устав, попросили у меня лошадь, наконец, случаю было угодно, чтобы я вам предоставил как другу то, в чем другой отказал бы как незнакомцу.

Студент поклонился.

— Вы выглядите грустным, несчастным, ваша грусть из тех, что можно утешить? Ваше несчастье из тех, что можно облегчить?

— Вы хорошо видите, — ответил молодой человек с глубокой печалью, — что у меня нет никакого преимущества перед вами, и вы меня знаете так же хорошо, как я вас! Не спрашивайте теперь меня больше ни о чем: вам известно, из каких я краев, вы знаете мои взгляды, понимаете мое сердце.

— Нет, я все-таки спрошу у вас еще кое о чем. Повторяю свой вопрос: могу ли я утешить вашу грусть? Могу ли смягчить ваше несчастье?

Молодой человек покачал головой.

— Мою грусть нельзя утешить, господин граф, — ответил он, — мое горе непоправимо!

— О! Молодой человек, молодой человек, — сказал граф фон Бубна, — тут замешана любовь!

— Да, хотя эта любовь не единственная моя забота.

— Возможно, но я утверждаю, что это ваше самое большое несчастье.

— Вы попали в точку, господин граф.

— Женщина, которую вы любите, вам неверна?

— Нет.

— Она умерла?

— Так было бы лучше!

— Как так?

— Она была обесчещена французским офицером, сударь!

— О! Бедное дитя! — сказал граф фон Бубна, протягивая руку своему молодому попутчику в знак двойного сочувствия, которое он выражал ему и девушке, о чьем несчастье он только что узнал. — Таким образом… — начал он снова, расспрашивая явно не из любопытства, а скорее из симпатии.

— Таким образом, — продолжал молодой человек, — я только что отправил отца и обеих сестер, — есть еще вторая сестра, ребенок девяти-десяти лет, — в Баден, где, скрыв свое имя, бедный отец сможет спрятать свой позор; проводив их, я возвратился сюда.

— Пешком?

— Да… Вы больше не удивляетесь тому, что я был так утомлен, не правда ли? И желая во чтобы то ни стало прибыть сегодня вечером в Вену, я прибегнул к вашей любезности.

— Понимаю, — сказал граф, — человек, обесчестивший вашу любимую, находится в Вене?

— И тот, кто обесчестил мою родину, тоже! — прошептал молодой человек, но достаточно тихо, чтобы г-н фон Бубна не услышал этого.

— В мое время в Геттингенском университете частенько обнажали шпагу, — сказал граф, намекая на цель, что, по его мнению, вела молодого человека в Вену.

Но студент не ответил.

— Послушайте, — продолжал граф, — вы разговариваете с солдатом, черт возьми! С мужчиной, знающим, что любое оскорбление требует удовлетворения и что такого человека, как вы, нельзя безнаказанно оскорблять!

— Ну и что? — спросил молодой человек.

— А то, что, признайтесь, вы едете в Вену, чтобы убить человека, обесчестившего вашу любимую.

— Чтобы убить?..

— Законно, конечно, — продолжал граф, — со шпагой или с пистолетом в руке.

— Я не знаю этого человека, я его никогда не видел, не знаю его имени.

— А! — сказал граф. — Тогда вы едете в Вену не из-за него?

— Мне кажется, я вам сказал, сударь, что любовь не единственная моя забота.

— Я у вас не спрашиваю о другой.

— И вы правы, так как я вам о ней не скажу.

— Таким образом, вы ничего больше не хотите мне сообщить?

— О чем?

— О вас, о ваших планах, о ваших надеждах.

— Мои надежды! У меня их больше нет! Мои планы совпадают с вашими, только вы хотите мира для Австрии, я же хочу мира для всего света. Я бедный студент, слабый, неизвестный; мое имя вам ничего не скажет, хотя оно может стать когда-нибудь знаменитым.

— И вы не хотите мне сказать это имя?

— Господин граф, я спешу в Вену; позвольте мне, воспользовавшись вашей лошадью, быть там раньше вас. В этом случае скажите мне, в какой гостинице вы предполагаете остановиться, и человеку, который приведет вашу лошадь, будет поручено принести вам мою благодарность и сообщить мое имя.

— Лошадь, на которой вы сидите, ваша, господин студент, что же касается меня, то я остановлюсь в гостинице «Пруссия», и если вы захотите что-либо мне сообщить, то найдете меня там.

— Ну что ж, да хранит вас Бог, господин граф! — сказал молодой человек.

И, пустив лошадь в галоп, он вскоре увидел Арсенал, потом променад Грабен, затем старые городские гласисы, подвергнутые бомбардированию во время сопротивления эрцгерцога Максимилиана, и наконец императорский дворец.

Добравшись до этого места, молодой человек повернул налево, в предместье Мариахильф остановился у какой-то двери, постучал медным молотком три раза через равные интервалы и был впущен вместе с лошадью во двор.

Дверь за ним закрылась.

В то самое время, когда граф фон Бубна добрался до крепостных стен города и направился к гостинице «Пруссия» в сопровождении адъютантов и слуги, эта маленькая дверь в предместье Мариахильф открылась, и тот молодой человек, кого мы видели на лошади, вышел оттуда и пешком двинулся вдоль домов, бросая вокруг себя любопытные взгляды. Вскоре он зашел к торговцу железом.

Там, попросив показать ему ножи различной формы, он остановил свой выбор на ноже с длинным лезвием и черной рукояткой и купил его, заплатив цванцигер.

Затем, выйдя из лавки, он возвратился в маленький домик в предместье Мариахильф и, в то время как слуга обтирал соломенным жгутом лошадь графа фон Бубна, стал тщательно точить свой нож о брусок; затем, желая убедиться, что острие отлично колет, а лезвие хорошо режет, он заострил карандаш, вырвал из записной книжки лист бумаги и написал на нем: