Имя тени - Александр Григорьевич Самойлов

Дзюнъэй, уставший и злой, лишь бессильно махнул рукой. Но Кэнта не унимался.

— Ладно, не хочешь говорить — не надо. Но я тебя сегодня же вечером вытащу в общую столовую. Хватит тебе тут киснуть одному! Мы тебя подкормим, подпоим, и все твои бесы разбегутся!

Мысль о шумной, полной людей столовой вызывала у Дзюнъэя приступ клаустрофобии. Но он не мог отказаться, не вызвав ещё больше подозрений.

Вечером, сидя среди гомона и чавканья, он чувствовал себя как на иголках. Он пытался изображать благодарность, кивая на подкладываемые ему в миску вкусности, но его мозг был занят другим. Он анализировал фрагменты разговоров, выхватывая имена, должности, распорядки.

И тут его осенило. Зачем ползать по потолкам, рискуя быть обнаруженным Соко, если можно получить всё нужное здесь, за миской супа?

Он посмотрел на Кэнту, который с жаром рассказывал очередную небылицу о своём тренировочном поединке, и в его голове родился план. Гениальный, простой и чертовски рискованный.

Когда Кэнта сделал паузу, чтобы хлебнуть чаю, Дзюнъэй осторожно тронул его за рукав. Он взял свою кисть и на чистом уголке бумаги нарисовал несколько простых, почти детских картинок.

Сначала он изобразил самого себя, спящего в своей каморке, а над ним — злобного, усатого ёжика (за неимением навыков рисования енота), который швыряется в него какими-то шариками.

Потом он нарисовал себя уже бодрствующим, с большим знаком вопроса над головой.

И затем — схематичное изображение коридора с человечками-стражами и большими вопросительными знаками вокруг них.

Кэнта смотрел на эти художества с глубокомысленным видом эксперта по криптограммам.

— Понятно… — протянул он. — То есть, эти… ёжики-оборванцы мешают тебе спать по ночам своими… шариками? И ты… хочешь узнать, когда стража ходит по твоему коридору, чтобы… пожаловаться им? Или подкараулить ёжиков, когда их никто не видит?

Дзюнъэй с облегчением закивал. Гениальная догадка! Он даже сам до этого не додумался.

— Ха! Да без проблем! — Кэнта хлопнул его по плечу. — Я же тебе говорил, я сам в этом месяце в ночной дозор заступаю! Расписание у меня в голове! Сейчас всё расскажу!

И он, не видя подвоха, с гордостью профессионала начать выкладывать всю систему ночного охранения замка. Со всеми интервалами, маршрутами, даже именами сменных командиров и их привычками.

— …а вот старина Гэнго, тот вообще спит на ходу, но ты его не буди, а то он с перепугу мечом махнёт… А в четверг у них смена короче, потому что потом банный день… А у восточных ворот…

Дзюнъэй слушал, не подавая вида, а его память, вышколенная годами тренировок, запоминала каждую деталь. Это было в сто раз лучше, чем любые ночные наблюдения. Он получил информацию из первых рук. От человека, который доверял ему.

И пока Кэнта разглагольствовал, Дзюнъэй чувствовал, как в его груди разливается тяжёлое, токсичное чувство вины. Он не слушал друга. Он допрашивал источник. Он использовал его. Он вёл карту предательства, и самым ужасным было то, что его главный информатор добровольно и с радостью вносил в неё свои данные.

Когда Кэнта закончил, он выглядел очень довольным собой.

— Вот видишь! Теперь ты всё знаешь. Можешь хоть график дежурств у себя на стене рисовать. Только смотри, никому не показывай, а то меня начальство за разглашение военной тайны вздёрнет на этом самом месте! — он засмеялся, словно сказал невероятно остроумную шутку.

Дзюнъэй заставил себя улыбнуться и кивнуть. Он взял кисть и вывел на бумаге два иероглифа: «Благодарность» и «Друг».

Кэнта смущённо потупился.

— Да ладно тебе… Пустяки. Главное — ёжиков этих поганых изведи. Надоели они уже всем.

Дзюнъэй смотрел, как его друг уходит, и его пальцы уже хотели чувствовать угольный стержень. Ночью, когда всё стихнет, он перенесёт всё услышанное на свою тайную карту. Точную, детальную, безупречную.

И только он один будет знать, какие «исправления» и «дополнения» появятся на той копии, что он отдаст Дзину. Это будет его маленькая месть. Его саботаж.

Но почему же тогда его рука дрожала? И почему образ доверчивого лица Кэнты стоял перед ним, как упрёк? Он вёл карту предательства, и самой страшной точкой на ней был он сам.

* * *

Десять дней истекли. В воздухе висела та напряжённая тишина, что бывает перед грозой. Дзюнъэй провёл их в лихорадочной работе. Его тайная карта ночных караулов была готова. Она была точна до мелочей, но с тремя критичными ошибками: время смены у покоев Такэды было сдвинуто на полчаса, один из постов был перенесён на десять шагов влево (прямо перед глухой стеной), а в маршрут патруля в восточном крыле он вписал несуществующую лестницу, ведущую в канализационный сток.

Он также составил список имён допущенных к даймё. В него он включил пару давно умерших советников и вычеркнул имя личного врача Такэды, который являлся туда каждую ночь для проверки общего состояния.

Схему подземелий он изобразил с особым циничным изяществом. Он слегка сместил вход в потайной тоннель к покоям Такэды, так что на деле он вёл бы прямиком в винный погреб. А один из коридоров, который на самом деле был тупиком, он удлинил и снабдил пометкой «Запасной выход к реке».

Это была опасная игра. Если бы Дзин проверил информацию, подлог бы раскрылся. Но Дзюнъэй рассчитывал на два фактора: высокомерие контролёра и его нежелание лично лезть в логово врага.

Оставался вопрос встречи. Где передать свёрток? Рынок был исключён — слишком публично. Уединённые места вызывали подозрение. Нужно было найти нечто нейтральное, многолюдное, но где можно было бы говорить конфиденциально.

Идею подсказал сам Кэнта. На очередном шумном ужине он жаловался:

— Опять этот старый торгаш Уно в бане ко мне приставал! Вечно он парится до полуночи и всех заводит своими разговорами о политике. Я уже мыться хожу на рассвете, лишь бы его не видеть!

Баня. Идеально. Шум воды, пар, скрывающий лица, люди, занятые своими делами. И главное — там можно было говорить тихо, не вызывая подозрений.

Дзюнъэй оставил в «местном почтовом ящике» крошечный, свёрнутый в трубочку ответ: «Бани у реки. Завтра. Закат».

На следующий день, незадолго до заката, он отпросился под предлогом зубной боли — старый, проверенный способ вызвать сочувствие и получить пару часов свободы. Старый писец тут же вспомнил про своего кузена, который «сгнил заживо от больного зуба», и чуть ли не силой вытолкал Дзюнъэя за ворота, сунув ему в руку монетку: «Сходи к цирюльнику, пусть рвет! Не экономь на здоровье!»

Бани представляли собой неказистое деревянное строение на окраине города, у реки. Из трубы валил