Черный Феникс Чернобыля - Владимир Анатольевич Ткаченко-Гильдебрандт

на новом месте, невзирая на трудности жизни на границе с черкесскими племенами, с которыми ведется то затухающая, то разгорающаяся с новой силой война. В четверг православной Красной седмицы Потоцкий посетил в его резиденции 1-го председателя Римско-католической духовной коллегии Российской империи архиепископа-митрополита Могилевского Станислава Богуша-Сестренцевича (1731–1826), который относился к графу как к сыну, описав прелату объективную картину подспудно происходящих в Юго-Западном крае событий, со временем готовых вылиться в мятеж против государя императора и России. Искренне и беззаветно преданный Российской государственности митрополит Станислав Богуш-Сестренцевич заверил графа, что займется, если не увещеванием, то наказанием польского капитулярного римско-католического духовенства и всякого рода скитающихся монахов, возбуждающих шляхту к неповиновению русской власти и призывающих скинуть ярмо схизматического монарха. На Красную горку (Антипасху) в своем кабинете в Царскосельском дворце Потоцкого принял сам государь император, получивший уже донесение от митрополита по сетям заговора, медленно, но верно сплетавшегося в Юго-Западной России. Государю было невдомек, как шляхта, принесшая ему присягу и пользовавшаяся столькими преимуществами, могла стать клятвопреступной. Граф сообщил императору, что шляхту освобождают от присяги царю-схизматику бродячие проповедники разных орденов, которые на самом деле оказываются переодетыми иезуитами. Ныне дворянские фольварки заполнены этими приживалами, вкрадчиво толкающими их хозяев и шляхетских недорослей на восстание. Действуют они лукаво и лицемерно, суля всем индульгенции от самого Папы Римского. Уже прощаясь, Ян Потоцкий попросил императора не верить официальной версии его возможной смерти. Государь сначала старался, как и полагается, отшутиться (тем паче праздник), но затем увидев серьезное и не склонное к развлечениям лицо графа Потоцкого, подарил ему керамическое пасхальное яйцо с гжельской росписью, пожелав здоровья и многая лета на благо России, и с суровым взглядом радеющего об интересах державы государственного деятеля пообещал во всем разобраться. «Не верьте моим землякам, Ваше Императорское Величество!», – таковы последние слова, сказанные Александру I графом Яном Потоцким.

Все лето граф занимался разбором и упорядочиванием своих архивов в фольварке Уладовка, расположенном недалеко от Пикова, отказавшись даже от поездки на отдых в Крым в аристократической компании, куда его зазывал родной брат Северин Потоцкий. Впрочем, тревожные предчувствия его не подвели, хотя, конечно, многое можно было списать на непрекращающуюся и время от времени одолевающую его меланхолию или «черную мигрень», как он сам это называл. Но с ней он свыкся, пусть даже она с годами усиливалась. Русская власть всерьез отнеслась к его предостережениям и к началу осени за решеткой оказалось до десятка капитулярных ксендзов и несколько дворян Киевской губернии, почти в открытую призывавших к неповиновению схизматикам и возрождению Речи Посполитой в духе нетерпимой к греческой вере и православному населению Барской конфедерации. Но ко времени брошенная клятвопреступная идея уже охватила широкие слои польского дворянства всякого ранга: от магнатов до околичных шляхтичей; чтобы можно было ее быстро выкорчевать. С первыми репрессиями шляхта с ксендзами затаились, продолжая точить сабли вдали от посторонних глаз. 4/16 сентября Матеуш Колодзейский получил письмо от Йонатана, брата Дины, в котором тот сообщал, что у сестры внезапно обнаружилась чахотка, и курс лечения, проведенный ей на водах и в дорогостоящей лечебнице в Бад-Рагаце в Швейцарии, ни к чему не привели, разве что несколько замедлили развивающееся заболевание.

– Ну вот и другой знак, и это конец, – в сердцах выразился граф в присутствии секретаря, решительно швырнув письмо в корзину.

Вид в экстерьере алтарной части костела Всесвятой Троицы в Пикове, в притворе которого был похоронен Ян Потоцкий

С тех пор он начал тщательно обтачивать кусок самородного серебра, своего седого металла, величиной со средний булыжник под калибр своих дуэльных кремнёвых пистолетов Жана Лепажа, подаренный ему в Париже в 1775 году выдающимся французским естествоиспытателем, писателем и математиком графом Жорж-Луи Леклерком де Бюффоном (1707–1788), увидевшем в талантливом польском подростке своего преемника на ученом поприще, в чем нисколько не ошибся. Иными словами, с чего начинался у него научный интерес, тем же предметом он должен завершиться, прервав жизнь исследователя. Прозрачная логика, но очевидно, что Потоцкий решил себя подвергнуть произволу случайности или игры. Граф не торопился в изготовлении пули, а потому она была идеально им отшлифована и подогнана к гладкоствольному пистолю лишь к двадцатым числам ноября месяца.

О двурушничестве, а на самом деле об измене Колодзейского он знал: Матеуш часто отлучался в соседнюю Александровку на фольварк графа Витольда Ганского, где, как предполагал Потоцкий, и находилось заговорщическое осиное гнездо: там же освоились и осели трое скитающихся ксендзов.

В тот день к вечеру Колодзейский принес Потоцкому прошение об отставке с должности его секретаря, поскольку граф Ганский предложил ему стать управляющим своего самого большого имения у Бердичева. Это и объясняло заносчивость и исчезновение здравой услужливости на протяжении последних двух месяцев по отношению к графу его секретаря, способного, как выясняется, в свои сорок четыре года начать новую жизнь у более перспективного магната, оставив, наконец, сумасшедшего ученого, по его мнению, предавшего «ляшское» дело и доверившегося русской имперскости. «Как видно, Матеуш ничего не забыл и не простил, а просто затаился до времени с того самого незабвенного Прощеного воскресенья в Могилеве-на-Днестре», – так совершенно справедливо представлял себе граф нынешнее поведение своего секретаря.

– Прошение я твое, пожалуй, одобрю! – сказал Потоцкий, подписав бумагу и наложив на нее размашистым почерком разборчивую резолюцию для своего казначея о выплате секретарю премиальных и эмеритальных денег за многолетнее сотрудничество, и продолжил:

– Полагаю, ты останешься доволен.

И тут же отметил пробежавший сдержанный восторг на лице Колодзейского, взявшего в руки прошение и увидевшего сумму выходного пособия.

– Но скажи мне на милость, друг мой, зачем вы всем этим занимаетесь? Я считал тебя близким человеком, но за последние два года мы очень отдалились друг от друга, и ты знаешь из-за чего.

– Только ради свободы нашей родины и объединения всех наших в суверенную Польскую державу. Нас тяготит власть над нами схизматического монарха.

– А мне представляется, что вас тяготят вольности и уступки, дарованные русским царем и нашей государственности, и нам, польскому шляхетству. А, наверное, мы хотим, как в Галиции, где жестко насаждается немецкая администрация, зато австрийская в лице их императора власть католическая и апостолическая. Помнишь, в 1794 году мы с тобой были в Нижней Саксонии и узнали об уничтожении полабских славян апостолическими немецкими князьями. Ну это другое, поскольку теперь потомки этих князей еретики-лютеране. Не обманывайтесь, панство. Вы в очередной раз совершаете чудовищную ошибку! Сегодня вас вслепую против русских использует квартет наших вечных доброжелателей: Рим в лице Святого Престола, Австрийская империя,