Генри Триз - Мечи с севера

– Таких молодцов, как Кари, один на тысячу, – промолвил Ульв. – Видать у Бога форма раскололась после того, как он отлил Кари[17].

Тут им стало не до разговоров: вода меж двумя дамбами при входе в гавань бурлила, как в кипящем котле, и стоило двум головным драккарам приблизиться к этому месту, как их стало опасно мотать из стороны в сторону. Харальд и Эйстейн со всей силы налегли на рули, не давая своим кораблям перевернуться.

Когда же они вошли в узкий проход между дамбами, оставив далеко позади остальные драккары, Эйстейн крикнул:

– Что это там за штуковина такая в гавани, позади рыбачьих лодок? Вроде, дом на ножках.

Харальд был в тот момент слишком занят рулем, чтобы посмотреть, куда указывал Эйстейн. Когда же они успешно миновали опасный проход, пройдя менее чем в кабельтове от одной из дамб, вдруг послышалось громкое жужжание, и в их сторону полетел, описывая широкую дугу, здоровенный камень. Харальд что было сил налег на руль, но «Жеребец» не послушался: слишком сильно было в том месте течение. Камень ударил в мачту. Верхушка ее отломилась и упала за борт, а парус и снасти накрыли палубу.

– Думаю, теперь ты сам видишь, сын Баарда, что твой дом на ножках – всего лишь катапульта, – проговорил Харальд.

Они сделали все возможное, чтобы развернуть драккары и выйти из гавани, но «Жеребец» по-прежнему не слушался руля, хотя они и очистили палубу от снастей. Сдвинуть его с места было невозможно.

Эйстейн развернул было «Боевого Ястреба» и уже крикнул гребцам, чтобы налегли на весла, как второй пущенный из катапульты камень ударил «Ястреба» в пояс обшивки с правого борта, прямо под рядом щитов. От удара гребцы на этой стороне попадали друг на дружку, и получилась куча-мала, хотя никто не пострадал.

– Эй, говорил Гирик, что у нас сегодня сломаются еще две вещи, – мрачно проговорил Харальд. – Нежданными эти напасти не назовешь.

– Пока ты был занят рулем, они перекрыли проход двумя толстенными цепями, – сказал Халльдор. – Нам отсюда не выбраться, а остальные корабли не смогут прийти нам на помощь. Так что худшее, наверное, у нас впереди.

Харальд оставил руль, уселся на палубу, и принялся точить свой меч.

– Чему быть, того не миновать, – сказал он. – Мы угодили как мухи в паутину, но, прежде, чем паук пообедает нами, мы сумеем его хорошенько потрепать.

В эту минуту с разных сторон к ним устремились две длинные, черные, с низкой осадкой галеры, чем-то похожие на угрей. Они ощетинились копьями, и на носу у каждой стоял небольшой огнемет[18]. У толпившихся на галерах людей были белые тюрбаны и белые плащи, накинутые поверх доспехов.

– Одно радует: мы попались не ромеям, – промолвил Харальд. – И на том спасибо.

– Когда нас сожгут до самой ватерлинии, напомни мне сказать спасибо и за это, – сказал Гирик, – а то я что-то не чувствую никакой благодарности.

Харальд рассмеялся:

– Уж больно ты чувствительный. Такое случается то и дело, то тут, то там.

– Знаю, – ответил Гирик, – но по мне все-таки лучше, когда это случается с другими.

Тут передняя галера, бывшая от них уже в пределах полета стрелы, приблизилась еще немного, и стоявший на носу человек в синих одеждах крикнул им:

– Кто вы, ромеи или норманны?

В ответ Харальд прокричал в кожаный рупор:

– Ни то, ни другое. Мы – варяги из Византии. Разыскиваем Маниака. У нас, Харальда сына Сигурда и его дружины, с ним свои личные счеты.

Человек в синем завопил:

– Выйди вперед, чтобы я мог убедиться, что ты действительно Харальд сын Сигурда.

Харальд так и сделал. Он вышел вперед, встал в полный рост и откинул назад свой плащ, чтобы его лучше можно было разглядеть.

Незнакомец в синей одежде помолчал немного, а потом сказал:

–Теперь я вижу, кто ты. Я – эмир Сиракуз, и не числю Маниака среди своих друзей. Выбирайте, что вам больше по душе: быть сейчас же сожженными вместе с кораблями или сойти на берег, где вас примут как друзей.

– А что тебе обычно отвечают на этот вопрос? – поинтересовался Харальд.

Тот рассмеялся прямо в свой рупор и сказал:

– Ладно, сын Сигурда, мы возьмем вас на буксир и отведем в гавань как друзей. После захода солнца, когда мы убедимся, что у вас добрые намерения, я прикажу убрать цепи, чтобы остальные твои корабли также могли войти в гавань.

– Хорошо, что все так вышло, – заметил по-прежнему не встававший со своего ложа Ульв. – Если бы они пошли на абордаж, я со своей хворью не смог бы показать себя в свалке.

– Этот эмир, похоже, вполне разумный человек, – сказал Харальд, – может он согласится сделать особую тачку, чтобы я смог отвезти тебя на поле битвы, когда мы будем считаться с Маниаком.

Ульв кивнул:

– Отличная мысль, брат. Только скажи им, чтобы постелили в нее чего-нибудь мягкого. У меня все болит после лежания на жесткой палубе, как будто меня палками били, честное слово. Надеюсь, в Сиракузах мягкие постели.

ЭМИР И ОТВИЛЬ

Ульву повезло. Постели во дворце эмира были мягчайшие. Да и таких яств и напитков варяги не пробовали с тех пор, как отплыли из Византии.

Эмир Бунд, хоть и был бледен лицом, но в душе оказался весельчак. Прежде чем заняться ратным трудом, он изучал иностранные языки и медицину в университете Кордовы и теперь мог разговаривать и шутить с любым из варягов на его родном языке. Но особенно здорово было то, что у него имелись разные снадобья, и он взялся лечить Ульва, да так успешно, что скоро нога у того была как новая.

Однажды, когда они собрались у жаровни во дворе дворца, Буид сказал Харальду:

– Никак не могу понять, почему это вы, северяне, лучшие в мире воины, совершенно не умеете врачевать раны.

– Врачеванием у нас обычно занимаются женщины, – ответил тот. – Рецепты снадобий передаются из поколения в поколение, от матери к дочери.

– Слыхал я об этих снадобьях, – улыбнулся Бунд. – Когда я был школяром, один молодой лекарь из Парижа рассказывал мне, что ваши женщины используют в качестве лекарства растолченных в порошок печеных жаб и пасту из земляных червей, а также эликсир из мокриц. Он говорил также, что у вас кладут на открытую рану соскобленную с деревьев плесень, а сверху покрывают ее паутиной. От такого лечения раненому может стать только хуже.

– Думай, что хочешь, эмир, – сказал Халльдор, – но вот тебе случай из жизни. Моему дяде отрубили кончик носа в ночной стычке в Кнафе. Он додумался принести отрубленный кусочек носа домой, и моя бабушка приклеила его обратно мазью из земляных червей. Потом дядин нос стал самым знаменитым в Исландии. Он за пять миль чуял врага.

– Уж рассказывать, так все без утайки, – лукаво проговорил Ульв. – У старушки было неважно со зрением, и она присобачила ему нос вверх ногами. Потом народ даже из Дублина приезжал посмотреть.