Александр Дюма - Графиня де Шарни

Вдруг среди всеобщей предотъездной суматохи послышался голос: это г-н де Мальден звал графа де Шарни.

— Я здесь! — откликнулся граф.

Спрятав в карман сюртука бумаги бедного Изидора, он в последний раз поцеловал запечатанное письмо, положил его во внутренний карман и поспешил вниз.

На лестнице он встретил Барнава, когда тот справлялся о королеве и поручал г-ну де Валори узнать у нее о времени отъезда.

Нетрудно было заметить, что Барнав тоже не ложился и спал не более графа Оливье де Шарни.

Они раскланялись, и если бы Шарни так сильно не занимало письмо, которое он прижимал к груди, то, несомненно, заметил бы искру ревности, вспыхнувшую в глазах Барнава, когда граф в свою очередь поинтересовался состоянием здоровья королевы.

VIII

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ

(Окончание)

Садясь в карету, король и королева удивились тому, что их вышли проводить только жители городка, а экипаж сопровождает одна кавалерия.

Этим они тоже были обязаны Барнаву: он знал, что накануне королева, вынужденная идти некоторое время пешком, страдала от жары, от пыли, от насекомых, от большого скопления народа, от угроз по адресу телохранителей и верных слуг, подходивших к ней проститься; он сделал вид, будто получил сообщение о вторжении иноземных войск: маркиз де Буйе якобы возвратился во Францию в сопровождении пятидесяти тысяч австрияков, вот против него-то и должен выступить всякий, у кого есть ружье, коса, пика — словом, какое-нибудь оружие; услышав этот призыв, толпа повернула назад.

В то время Франция была охвачена настоящей ненавистью к иноземцам — она была даже сильнее, чем ненависть по отношению к королю и королеве, и главное, что вменялось в вину королеве, было ее иностранное происхождение.

Мария Антуанетта догадалась, откуда исходило это новое благодеяние. Мы говорим «благодеяние», и это отнюдь не преувеличение. Она с благодарностью взглянула на Барнава.

Садясь в карету, она поискала взглядом Шарни: тот был уже на козлах; но, вместо того чтобы занять свое вчерашнее место между телохранителями, он во что бы то ни стало хотел уступить его г-ну де Мальдену, ведь это место было безопаснее, чем то, которое занимал до сих пор верный телохранитель. Шарни очень хотел получить ранение, что позволило бы ему распечатать письмо графини: оно так и жгло ему сердце.

Итак, он не заметил взгляда королевы.

Королева тяжело вздохнула.

Барнав услышал ее вздох.

Сгорая от нетерпения узнать причину ее огорчения, молодой человек замер на подножке кареты.

— Ваше величество, — обратился он к королеве, — я вчера заметил, что вам тесно в этой берлине; если будет одним человеком меньше, вам будет легче… Если вы пожелаете, я сяду в другой экипаж вместе с господином де Латур-Мобуром или буду сопровождать вас верхом.

Делая подобное предложение, Барнав был готов отдать полжизни — а оставалось ему жить не так уж долго, — лишь бы его предложение было отвергнуто.

Так и вышло.

— Нет! — с живостью воскликнула королева. — Оставайтесь с нами!

Тем временем дофин протянул к молодому депутату руки со словами:

— Мой друг Барнав! Мой друг Барнав! Не хочу, чтобы ты уходил!

Сияя от счастья, Барнав занял свое место. Не успел он усесться, как дофин соскользнул с колен королевы и поспешил к нему.

Выпуская дофина из рук, королева расцеловала его в обе щеки.

Влажный след от ее губ отпечатался на бархатистой детской коже. Барнав смотрел на этот след от материнского поцелуя, как, должно быть. Тантал смотрел на висевшие у него над головой плоды.

— Ваше величество! — обратился он к королеве. — Прошу вас оказать мне милость и разрешить поцеловать августейшего принца, который, руководствуясь непогрешимым инстинктом детского возраста, изволит называть меня своим другом!

Королева улыбнулась и кивнула.

Барнав с такой страстью припал губами к тому месту, где еще оставался след от поцелуя королевы, что мальчик вскрикнул от испуга.

Королева внимательно следила за всей этой игрой, в которой ставкой Барнава была его собственная голова. Может быть, она спала в эту ночь не более Барнава и Шарни; вероятно, ее оживление объяснялось сжигавшим ее внутренним огнем; впрочем, подкрашенные пурпурной помадой губы и едва тронутые розовыми румянами щеки превращали ее в опасную сирену, способную ценой одного-единственного волоска со своей головы заставить поклонников броситься в бездну.

Благодаря заботам Барнава карета ехала теперь со скоростью два льё в час.

В Шато-Тьерри остановились пообедать.

Дом, выбранный для этой цели, был расположен у реки в живописном месте и принадлежал богатой торговке лесом, не ожидавшей, что ей будет оказана такая милость; узнав накануне о том, что королевская семья должна проследовать через Шато-Тьерри, она отправила верхом одного из своих приказчиков навстречу господам депутатам Национального собрания с приглашением им, а также членам королевской семьи пожаловать к ней.

Приглашение было принято.

Едва карета остановилась, как к ней сбежались слуги, из чего августейшие пленники заключили, что их ожидает совсем иной прием, нежели накануне на постоялом дворе в Дормане. Королеву, короля, мадам Елизавету, г-жу де Турзель и обоих детей развели по отдельным комнатам, где все было готово для их туалета: были предупреждены малейшие их желания.

Со времени отъезда из Парижа королева нигде еще не встречала такой заботы. Самые ничтожные женские прихоти были удовлетворены с поистине аристократическим вниманием: Мария Антуанетта, начинавшая ценить подобную заботу, пожелала поблагодарить милую хозяйку и попросила ее прийти.

Минуту спустя женщина лет сорока, еще свежая, одетая с удивительной простотой, явилась на зов. До сих пор она скромно старалась не показываться на глаза тем, кого принимала.

— Вы хозяйка этого дома, сударыня? — спросила королева.

— Что вы, ваше величество! — вскричала та в ответ, разразившись слезами. — Повсюду, где соблаговолит остановиться ваше величество, каков бы ни был тот дом, которому выпадает честь принимать королеву, она будет там единственной хозяйкой!

Мария Антуанетта оглянулась, желая убедиться в том, что они одни.

Удостоверившись, что никто не может их ни видеть, ни слышать, королева взяла ее за руку, привлекла к себе и обняла как подругу со словами:

— Если вам дорого наше спокойствие, если вам не безразлично собственное благополучие, возьмите себя в руки и умерьте проявления вашей грусти, потому что кто-нибудь может догадаться о ее причине и это вас погубит, а вы должны понимать, что, если с вами случится какое-нибудь несчастье, это усугубит наши страдания! Быть может, мы еще увидимся; возьмите же себя в руки и сберегите мне подругу: встреча с вами сегодня для меня представляет большую редкость и потому особенно дорога.[35]