Хлеб печали - Станислава Радецкая

недавно она начала удивляться, что дед почти никуда не ездил, никого не приглашал в гости и общался с друзьями только посредством писем. В трех книгах, которые, видно, сохранились от бабушки, все было совсем иначе: глупые кавалеры признавались в любви столь же неумным дамам, потом уходили на войну, после король жаловал поданным землю и награды, а затем все весело пировали, проливая мед и вино на стол и на пол. Еще у дам и кавалеров был нарочитый язык, которыми они назначали свидания и передавали тайные сведения: то цветами, то веером. На одной из засаленных страниц Матильда нашла картинку, на которой сидела миловидная девушка, кудрявая, как облачко, в многослойных юбках с невообразимыми бантами. «Помереть можно такое носить! Нет, пожалуй, мне тут и так весело, - убеждала Матильда сама себя, целясь метательным ножом в пухлый сероватый гриб, выросший неподалеку от крыльца. – Подумаешь, нацепить юбку и пойти танцевать! Уж лучше поохотиться, и то больше толку». Гриб, выпустив легкое облачко спор, падал, разрубленный пополам.

Обычно она не промахивалась. Еще когда ей было семь лет, дедушка подарил ей маленькое ружье, сделанное под ее руку, и научил ее охотиться на белок. «Разве можно стрелять из ружья или фехтовать в таком платье? – недоумевала она всякий раз, когда вновь брала книгу в руки. – Чепуха!» А книгу Матильда доставала частенько, хоть и терпеть не могла читать.

Иногда, когда она листала страницы, ее беспокоили странные воспоминания. Ей казалось, что рядом появляется кто-то большой, добрый и сильный – похожий чем-то на деда. Ей мерещилось, будто кто-то касается ее волос мягкими пальцами и кладет ей в рот нечто необыкновенно сладкое и воздушное, а вокруг пахнет цветами, но так сильно и одуряюще, что у нее кружится голова. Порой Матильду охватывало удивительное ощущение любви и умиротворения, но всякий раз после него в душу вдруг проникал резкий холод, похожий на тот, что бывает лишь перед рассветом, и ей вдруг мерещились мокрые листья в лесу.

- Что со мной, дедушка? – спрашивала она у деда за ужином, после того, как осмеливалась поделиться этим странным чувством перемены. – Я как будто чувствую себя больной…

- Это все фантазии, - неизменно отвечал тот и всякий раз переводил разговор на что-нибудь иное. Однако Матильда вскоре заметила, что после таких разговоров дед строже требовал от нее успехов, будь то фехтование или охота: к концу дня она буквально выбивалась из сил и валилась в постель без единой мысли, и слугам приходилось заставлять ее переодеваться на ночь.

Раз в неделю они играли с дедом в шахматы, и это было единственным развлечением в усадьбе. За игрой дедушка преображался и через час сосредоточенных размышлений о тактике и стратегии охотно начинал рассказывать о своей молодости. Чаще всего эти истории начинались так: «Помню я, был один поход…», и Матильда слушала его с жадностью, недоумевая и поражаясь, что на свете существуют огромные каменные дома в несколько этажей, где-то простираются обширные луга и поля, а люди совсем отличаются от всех, кого ей приходилось знать. Особенно ее поражало и ужасало, когда дед начинал рассказывать о войне так обыденно и просто, что внутри у нее все холодело. Золото и кровь, смерть и честь, обычаи войны и великие люди – о, она бы отдала все, чтобы хоть одним глазком оказаться на поле боя и ощутить, каково это стоять в строю!

- …он только успел это сказать, - спокойно гудел дед над расчерченной доской, - и вдруг ядро оторвало голову его соседу и разворотило морду офицерской лошади… То есть, мордочку, - запнулся он, - мордочку лошадке. Вот такой же, как здесь, - он с намеком показал на ее белого всадника.

- Я уже не маленькая, чтобы сластить пилюлю и сюсюкать со мной, - рассеянно возразила ему Матильда и тут же пропустила хитрое нападение черной королевы. Она с досадой прикусила губу, когда дед выиграл четвертую партию подряд, и решительно потребовала реванша.

- Это все оттого, что я тебе рассказываю старые байки, - огорчился хитрый барон фон Ринген.

- Конечно, - буркнула Матильда, заодно припомнив, что первое имя барона – Рейнеке, а Рейнеке – как всякому известно, был хитрым лисом, - но я сама виновата: ведь вы учите меня никогда не терять ума, чтобы не происходило вокруг. А я сижу и мечтаю, как могла бы сама оказаться на коне впереди войска! Почему у нас нет верховых лошадей, дедушка? – неожиданно спросила она. - Я бы хотела научиться ездить верхом!

- Увы, - барон ловко расставлял фигуры заново, - здесь плохо растет овес, а возить его дорого стоит. Тем более, лошадей нужно купить хороших, а заводчики дерут бешеные цены: когда война – боевой конь стоит дорого, а в мирное время – еще дороже. Да и ты, дорогая Матильда, к верховой езде не приспособлена.

- Почему? – она поморщилась, как только услышала свое имя. – Я могу бежать без отдыха от усадьбы и до кладбища, могу выследить и поймать оленя, могу фехтовать час и почти не вспотеть… Почему я не могу ездить верхом?

- Это другое, - уклончиво ответил барон. – Животные здесь вообще плохо живут: что лошади, что собаки.

- Мы могли бы перебраться, - заметила она исподволь и взяла в ладонь черную королеву. – Куда-нибудь поближе к большому городу…

- Об этом нет и речи, - отрезал дедушка. – У нас не хватит денег на новый дом, а этот никто не купит, даже вместе с землей, лесом и нашими крестьянами.

На языке у Матильды вертелись тысячи возражений, но она промолчала, вспомнив крутой нрав деда, который очень не любил, когда ему перечили, и, подавив желание отковырять от фигурки суконную подкладку, подала ему фигуру.

- Вы хотите, чтобы я стала настоящей баронессой, - наконец осторожно сказала она, когда сделала первый ход. – Но без