Каменная грудь - Загорный Анатолий Гаврилович

День клонился к вечеру, но жара не спадала. Опершись о горячие от солнца секиры, дремали стражники у ворот детинца, у Гордятиных на крыльце выбивали пуховики, девочка сидела в канаве, свертывая куклу из пыльного лопуха, лениво раскачивались брошенные качели, сонно трепыхалась в небе стая голубей.

На затененной стороне Днепра, близко к берегу, стояли три корабля, готовых к отплытию…

Блуд достал из шапки костяную ложечку-уховертку, поковырял ею в ухе, свернул бороденку трубкой, колышком заострил и направился в покои. Навстречу поспешил огнищанин, но Блуд его отстранил.

Стража бесшумно отворила двери, вельможа застегнулся, вошел в полутемные мрачные покои. Так и обдало застоявшимся запахом ладана и старого пергамена.

В покоях было прохладно. От неверного света лампады в углу, под иконой, предметы, казалось, плавали в воздухе. Сурово и тускло мерцал на стене тяжелый меч Киевского княжества – хранитель власти. Единственный камень – диамант украшал массивную рукоять, но был он велик и прозрачен, как вода горного озера.

У стены, под запыленным бархатным балдахином, стояло отделанное слоновой костью ложе из тисса. Больная Ольга полулежала на подушках, прямо держа седовласую, в черном повойнике, голову. Ноги ее прикрывала широкая санная полость из медвежьей шкуры. Перед княгиней, спиной к Блуду, стоял высокого роста человек в кафтане сотского.

В руках Ольги чуть заметно дрожал лист пергамена, исписанного красными чернилами, и раскачивалась восковая печать на шнуре. Княгиня медленно, вдумываясь в каждое слово, читала: «… Здесь середина земли моей, сюда стекаются все блага: из греческой земли – золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы…»

– Язычник! – неожиданно оборвав чтение, возмутилась княгиня. – Что надумал, нечестивец. Где середину земли отыскал!

Потрясла грамотой перед самым носом сотского, хотела что-то добавить, но не нашла слов и снова углубилась в чтение.

– Ты ступай, – пробормотала она, – будешь нужен – кликну.

Сотский низко поклонился, попятился и, повернувшись на каблуках, носом к носу столкнулся с Блудом.

– Э! – только и смог произнести тот, узнав Доброгаста.

Екнуло сердце у Доброгаста, но вида не подал – встретился глазами с вельможей.

– Пристегнул воротник парчовый, холоп? Сапоги надел красные, гусь лапчатый, свинья с серьгою в ноздре! – зашипел Блуд.

– Мы с тобой рассчитаемся, – спокойно сказал Доброгаст, – отдам тебе своего коня и задаток верну.

– У тебя ничего своего нет, – шипел Блуд, – ничего… понял? Ты – раб!.. Мой раб!

– Подвинься, боярин, – повернул крутое плечо Доброгаст, – не стой на дороге!

Кровь бросилась в лицо, задрожали губы.

– Нишкни, ты, – загородил дорогу вельможа. Резко сменил тон, заулыбался жабьей улыбкой, – шучу я… что было, то сплыло. Где же волки? В лес ушли. Где же лес? Черви выточили. Где же черви? Птицы склевали… Так-то… Ты мне нужен, слышишь?! Подожди в сенях.

Блуд потер руки, пригладил бороденку и пропустил Доброгаста в дверь.

– Слыхал, думный боярин? – встретила вопросом Ольга. – Пишет – хочу остаться в Переяславце, мир-де заключен, потолкую еще с уграми, соберу силы и пойду на Царьград… А то, что по всей земле печенеги рыщут, аки волки, посевы потравляют, села жгут – ему не вздохнется. А то, что я больна и нет князя на Руси, – ему не вздохнется. «…буду на Дунае сидеть!» Говорила– не возьмешь того мечом, что крестом добывается, нет! Креститься не хочет… святую веру принять не хочет да еще и кощунствует: «Не поклонюсь деревянной корсте[37] и мертвецу в ней…» Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, прости мя грешную, – закрестилась Ольга.

Поправив повойник на голове, продолжала:

– Вера его… тьфу… идолы железные, бессмысленные… Ну, что они значат – жалкие боги, дикие, грубые? Что они дают душе и уму? А вот ежели Ветхий и Новый Заветы войдут в кровь нашу, мы поравняемся с Царьградом! Мы будем всесильны, ибо люд наш станет смиренен и легко будет володеть им… Нет власти аще не от Бога. О, если бы дал мне Господь силы подняться с этого ложа… тлением веет от него… Я поняла ныне, дошла умом своим, Блуд, что не меч, но крест надо вознести над Русью. И что значит бренная жизнь по сравнению с раем небесным?

Ольга подняла двуперстие. Что-то жуткое было во всей ее высохшей фигуре, в напряженной, костлявой руке.

– Замирятся тогда древляне и другие племена, – продолжала она, – признают над собой власть киевского князя – наместника Бога на земле. Не мечом, не мечом – крестом надо! А князь этого не разумеет, ведь потому-то и коломутно на Руси, потому-то и явился сюда этот добытчик… Где он? Почему не бьет челом?

– О ком, матушка, изволишь говорить? – притворился непонимающим Блуд.

– Ты знаешь о ком!.. Что ему нужно здесь, в Киеве?

– Э…хе…хе, – потер свои, удивительно не идущие ко всему его ожиревшему телу, крепкие, волосатые руки вельможа.

Закатный луч на минуту пробился сквозь узорчатое окно, осветил сухое, властное лицо княгини, пошарил в складках медвежьей полости и пропал. В покоях от этого стало еще пустынней, еще сумрачней.

– А вот я велю нынче схватить добытчика, распять его на санях и возить по Киеву.

Ольга медленно перекрестилась.

– Великая княгиня забывает, что он явился в Киев не верхом на козе, а в железной грозе, – ответил Блуд, ласково склонив голову набок. – Мои люди донесли: в начале лета он бродил за Днепром в степи, аки пес бродячий, аки волк голодный – витязь-изгой. Вынюхивал, оборотень, тропки, в Киев ведущие, говорил с печенегами и любечанским воеводой, потом вернулся в Искоростень. Подбивал восстать Древлянскую землю.

– Не знаю никакой Древлянской земли, вельможа! – зло перебила Ольга. – Есть Русская земля!

Ольга ударила в медную доску – било. Дребезжащий звук заныл, повисел в воздухе и медленно растаял. Вошел клещеногий огнищанин.

– Где Судислава?

– Помилуй ее, матушка, – загремел тот, – как появился здесь пустоглазый, не узнать ее. Знай краснеет маковым цветом, так расцвела, так расцвела… и впрямь папоротница купальская.

– Почади ладаном да ступай, – оборвала его Ольга.

Сумеречные тени выплыли из углов, заструились, свет лампады стал ярче, затеплилась кругом бронза и позолота. Вытянутая тень княгини легла на ковер, рядом с диковинными птицами.

– Говори же, Блуд!

– Сам он, матушка, расположился на половине Святослава, а дружина – на подворье.

– У Святослава? – вскинула Ольга седые брови. – А ты где был? Куда смотрел, думный боярин?

Блуд не перечил; глаза его умаслились, встопорщились волосенки на голове.

– Всему свое время, матушка, поспеют ягодки и сами на блюдо улягутся.

– Слушай, вельможа! Этот пустоглазый не зря явился, такой мне сон виделся вещий… Но ежели что случится, ежели какая пря поднимется, – ты один в ответе за все! Нет в тебе ни отваги, ни удали мужа и князю ты плохой советчик… Зато задним умом крепок: до небес совьешь веревочку и к самому Богу влезешь. Отныне быть тебе на Руси тайным нарядником!

Великая княгиня перекрестила Блуда. Тот покорно наклонил голову.

– Обложись прелагатаями,[38] чтобы все, какие ни будут козни, душить в самом зачатии. И помни: – пущенная кровь жизнь спасает – так говорит мой лекарь Абербан. Да не остановит никто твоих действий и да благословит тебя Десница Всевышнего!

Лысина Блуда покрылась капельками пота, Ольга смотрела на него в упор, нужно было отвечать. Тогда боярин приник к ее опаловым перстням, проговорил умиленно:

– Я готов, матушка, служить тебе верой и правдой.

– Аминь, – заключила великая княгиня.

В наступившей тишине негромко ворковали голуби под окном. Муха села на нос Блуда, потерла лапки; вельможа скосил глаза, потер жесткие ладони. «Все в порядке», – подумал удовлетворенно.

– Благодарю, княгинюшка, за великую честь.