Меч мертвых - Семёнова Мария Васильевна

– Убраться бы отсюда скорее… Не к добру это, когда наземь кровь проливается…

То ли впрямь из-за пролитой крови, то ли оттого, что снова пошёл дождь, то ли ещё почему, – а только назавтра, когда датчане и ладожские словене спустили на воду лодьи, всем было не по себе. У Харальда разболелась нога; его лихорадило, и Эгиля одолевали беспокойные мысли. Твердята оглядывался на вчерашний день и с сожалением вспоминал сказанное и сделанное. Многого поистине следовало бы избежать, но это всегда бывает ясно только потом, когда на трезвую голову остаётся гадать, не станет ли случайное деяние непоправимым. С Рагнаром замирились после стольких сражений, а со своими… Твердята ведь даже попытался по-доброму заговорить с Сувором, который переломил себя и спустился вниз, к кораблям. Боярин Щетина, однако, на примирение не пошёл:

– Собрался плыть, так плыви. Скатертью дорога, и хорошо бы мне больше никогда тебя не видать!..

У него тоже было муторно на душе. Доченька, весь вечер скворушкой щебетавшая подле него в день приезда, после вчерашнего в дом родительский не вернулась – к отрокам ушла, в дружинную избу. Сам себе не рад был боярин, руку собственную отгрызть бы хотел, да как сделанное воротишь!.. И ведь, если по совести, сам кругом виноват. Сам с Пеньком зацепился, да и от состязания, если бы захотел, мог её отвести… эх!

Отвернулся Сувор и зашагал к крепости, где в воротах ждал князь. Твердислав Радонежич хоть и не числил себя Рюриковым человеком, но не выйти проводить посольство, которое сам наполовину снаряжал, князь не мог.

– Как солнце к весне повернёт, на пороги Мутной пойдёшь, – сказал он Сувору. – Городок срубишь, заставу станешь держать. Приглядывать надобно за Вадимом, лих больно… Да и разбойные люди пошаливать стали, Пыск жаловался. Про Болдыря какого-то толковал, собаку волкохищную…

Сувор задумался, в награду или в наказание за нрав был ему положен князем этот урок. Но поклонился варягу, вида не подав:

– Воля твоя, кнез.

Глава третья

Рыжий конь боярина Твердислава всё опускал голову, подозрительно оглядывая раскисшую жижу, в которую ему приходилось ставить копыта. Сперва боярин раздражённо вздёргивал его поводом, заставляя красиво выгибать шею, потом перестал. Поскользнётся конь, обронит седока в талую слякоть – больше срама случится!

Твердята вдруг подумал, а ну как не пришлось бы к весне рыжего съесть, – и окончательно помрачнел.

Жизнь в Новом Городе – так безо всякого сговора стали именовать четыре деревни при истоке Мутной, объединённые нашествием ладожан, – с самого начала не задалась. Да и немудрено. Кто ж принимается рубить городок после купальского праздника, когда Даждьбог уже начинает клониться к зиме?.. Разумный хозяин избу-то старается затеять на весеннем празднике Рождения Мира, когда ночь перестаёт главенствовать в сутках, и рубит новый дом, стараясь не опоздать с завершением, пока прибавляется день. А тут – княжеский кремль!.. Нерушимая опора жителям и дружине!.. Выросший под самую осень, да ещё и в непотребной поспешности: не пускали по реке святых изваяний Богов, не шли за молодой коровой, избирающей место улечься, не впрягали неезженного жеребца в сани с самой первой строевой лесиной, вырубленной в чаще…

Ох, не будет добра!..

Твердислав почувствовал близость несчастья ещё в конце лета, когда только-только стихло ликование вокруг вернувшегося посольства. Сын с опытной челядью возвели для боярина вроде совсем не плохую избу, но вот зарядили дожди – и в погребе, вырытом тоже вроде бы со знанием дела, очень скоро набралось по колено воды. Едва-едва не потонули припасы, а и тех-то было – едва половина хранившегося в прежнем ладожском доме… Оттуда уходили ведь как? В запале великом, шапку оземь кидая. А надо было…

Пенёк вспомнил себя самого, свой отказ даже ночь провести в Ладоге, в бывшей своей избе, – и вздохнул. Кого уж тут осуждать.

Вот так и прошла та чёрная осень, и птицы залетали в ненадёжно построенные дома, сулились унести с собой чьи-то души. Не пустым было предостережение. Ещё не облетел лес, когда грянул жестокий бесснежный мороз и продержался более месяца. А после задули невиданно сильные сырые ветры, и снег то и дело заметал Новый Город на полсажени, но не мог пролежать и седмицы – начисто стаивал. Плохо проконопаченные избы не держали тепла, отсыревали. Люди, оставившие в Ладоге половину души, стали болеть.

Местный народ – не оставлять же в беде! – делился с находниками, чем мог, особенно луком и чесноком, но на всех хватало едва. Да и всякая хворь цепляется всемеро злее, когда на сердце темно. Ныне праздник Зимнего Солнцеворота, честнóй Корочун, а радости?.. И поневоле думаешь, соберётся ли ныне с силами светлый Сварожич, воскреснет ли… Или снова, как некогда, на тридцать лет и три года сомкнётся холодный мрак над землёй? А где истинных героев сыскать, чтобы наново Светлым Богам помогли Солнце разжечь?.. Это раньше народ был – Небу соратники, а теперь?.. И добро бы хоть напасти измельчали вместе с людским родом, так нет же. Отколь ни взгляни – отовсюду пахнет бедой. Взять хоть оборотней, которых видели по болотам, у порогов в среднем течении Мутной, и ползёт из уст в уста упорный слушок, будто не иначе как Рюриковы волхвы вызвали их своим чародейством – напускать на непокорных новогородцев…

Твердята встряхнулся, запрещая себе думать о чёрном. Не с такими мыслями едут на праздничный пир, да ещё собираясь речь перед светлым князем держать… Да, а пир-то будет не как в прежние времена – в прадедовской гриднице, до которой из прадедовского же дома три шага и ступить… Теперь – в сложенной на излёте тепла дружинной избе, где хорошо ещё если с крыши не закапает, и с порога на порог не перешагнёшь, полторы версты ехать из дому чудского старейшины, зиму скоротать пригласившего… Да не по вымощенной крепким горбылём ладожской улице – хлябями…

Но всё же ехал Твердята, понукал коня под низким безрадостным небом, словно навсегда позабывшим весёлые солнечные рассветы, и ехали за ним два неразлучных дружка – сын, Искра, и молодой Харальд. А позади них – Харальдов «дядька», Эгиль, про которого тоже болтали неутешительное: будто временами превращался в кого-то, в медведя, в волка ли…

Кремль в Новом Городе был пока крохотный. Супротив ладожского – стыдобища да и только, не князю бы здесь обитать, а самой обычной заставе, вроде той, что, как донесли, собирался Рюрик уряжать на порогах. Подъехав, Твердята с неудовольствием оглядел обтаявший от снега земляной вал с частоколом. Сразу видать – делали впопыхах. Вон и глина, обожжённая для прочности кострами, кое-где уже расползлась… Ох, не стоять долго Новому Городу, не стоять… Заровняет его, как ту раскисшую кочку, и памяти не останется…

Дружинная изба тоже была невелика, но как вошёл – и на сердце чуточку полегчало. Даже вспомнилось слышанное от одного купца, пришедшего из полянской земли, из Киева города. Будто бы – в старину было дело – в одной далёкой стране стоял город, который на людской памяти не брали враги, хотя как уж старались, да и разных нашествий те края повидали немало… Так вот, пришёл в неприступный город мудрец и весьма удивился, не увидев кругом поселения никакого забрала. То есть городу вроде даже и городом зваться было неприлично. «Как же так, княже? – подступил он к правителю. – Сколько осаждали, ни разу не брали на щит, а у тебя и стены-то…» Князь в ответ вывел в поле дружину. «Вот, – сказал мудрецу, – моя стена нерушимая, забрало неодолимое…»

Невелика и тесна была дружинная изба у князя Вадима, и дым ходил волнами прямо по головам, но зато что за витязи сидели по лавкам!.. Всех Твердята знал, иных драл за ухо, пока сопливыми в детских бегали, с иными вместе воинские премудрости постигал, когда сам был мальчишкой. И сам собой забылся ненадёжный, на живую нитку спряженный тын и оползающий лоб защитного вала. С такой-то дружиной всё, что душе угодно, можно добыть. И какой следует кремль, и дань славную, и золото-серебро. А вот золотом-серебром себе дружины не купишь… Так скорбеть ли о пустяках, когда самое главное есть?..