Эндрю Бальфур - Удар шпаги

— Что с нами приключилось? — спросил я капитана, следившего в длинную подзорную трубу за приближавшейся шхуной.

— Мы попали в беду, парень, — ответил капитан, — и нуждаемся в помощи. Вон то норвежское судно, надеюсь, нам ее окажет, потому что там, кажется, заметили наши сигналы.

— Значит, мы можем пойти ко дну? — встревожился я.

— Не думаю, друг мой, не думаю, — сказал капитан. — Однако все в руках Божьих! — И он отвернулся, отдавая приказ направить людей к помпам. Когда я увидел мощные струи воды, вырвавшиеся из трюма галеры, я понял, что дела наши плохи, так как в трюме, по всей вероятности, открылась сильная течь. То же самое, очевидно, подумали и норвежцы: они столпились у борта, размахивая руками и указывая в нашу сторону по мере того, как шхуна приближалась к галере.

Пока я стоял в оцепенении, не зная, что предпринять, мимо меня пробежал Саймон, и я спросил его, не грозит ли нам гибель в морской пучине.

— Нам-то — нет, — прошептал он, глядя прямо перед собой, — а вон тем несчастным — несомненно! Все это сплошная уловка, обман! Если хочешь послушать моего совета, спускайся вниз и не высовывай носа на палубу!

Я весь похолодел, услышав его слова, однако не собирался уходить с палубы, поскольку не знал, на чьей стороне истина, и боялся оказаться взаперти, если галера пойдет ко дну. Тем не менее я начинал подозревать, что Саймон говорит правду, и почувствовал сосущую пустоту под ложечкой при мысли о норвежцах.

— Гей-го! — донесся окрик с чужого судна, после чего послышались слова на иностранном языке.

— У нас пробоина ниже ватерлинии! — заорал в ответ чернобородый Хью Дизарт, приложив рупором ладони ко рту. — Не могли бы вы прислать помощь? У нас своих рук не хватает!

Норвежец, окликнувший нас, помахал нам рукой, и вскоре небольшую лодчонку, болтавшуюся на буксире за кормой шхуны, подтянули к ее борту; трое моряков из команды норвежского судна спрыгнули в нее и на веслах направились к нам, в то время как шхуна, сманеврировав топселем, легла в дрейф, плавно покачиваясь на волне. Ее черный силуэт четко вырисовывался на фоне раннего утреннего солнца, высвечивавшего каждую ее деталь — от квадратной кормы до приземистых мачт, и теперь она больше не казалась мне такой уродливой и неуклюжей.

Когда я обернулся, оторвавшись от разглядывания шхуны, я сразу понял, что Саймон действительно говорил правду, ибо половина команды галеры лежала, укрывшись за скамьями на шкафуте, а оружие и мушкеты возле мачт исчезли со стеллажей. Заметив это, я готов был уже окликнуть людей в лодке, пытаясь предупредить их, но тут к моему виску прижался холодный предмет, и я, покосившись, увидел рядом с собой толстого Фила Бартлоу, державшего в руке пистолет, направленный мне в голову.

— Спокойно, мой юный петушок, — насмешливо пропищал он. — Это не займет много времени, зато укрепит твой желудок так же, как и у меня. Полюбуйся лучше, какую плавную параболу описывает вон та лодка на волне!

Я ничего не ответил и молча продолжал наблюдать за приближавшимися норвежцами.

Когда лодка подошла к борту, матрос, размахивавший сигнальными флажками, бросил вниз короткий канат с навязанными по всей его длине узлами, и двое норвежцев один за другим принялись карабкаться по нему и перелезли через бульварк. Не успел первый спрыгнуть на палубу, как жесткая ладонь закрыла ему рот и он был сбит с ног так ловко и бесшумно, что второй даже не понял, в чем дело, пока сам не растянулся рядом с первым. Третий оставался в лодке, придерживаясь багром за обшивку галеры, пока шесть или семь «веселых ребят» из нашей команды не набросились на него и не подняли на борт, после чего новый экипаж лодки, не мешкая, приналег на весла и направился к шхуне, команда которой слишком поздно начала понимать, в какую ловушку они угодили.

Прежде чем норвежцы успели что-либо предпринять, на палубу шхуны полетели трехконцовые «кошки» и грапнели с привязанными к ним прочными шкертами, и злодеи, не обращая внимания на сыпавшиеся на них удары, полезли на борт. Галера, направляемая искусной рукой, подошла вплотную и встала рядом с обреченным судном, на палубе которого разыгралась настоящая бойня. Безоружные моряки сражались с мужеством отчаяния, используя в качестве оружия все, что под руки попадало, но, конечно, не могли противостоять вооруженным до зубов бандитам, хоть на моих глазах один из них и свалился под могучим ударом высокого светловолосого норвежца, оставшись лежать неподвижно.

Вскоре, однако, все было кончено. Из команды шхуны в живых остались лишь трое: тот самый светловолосый мужчина, который одним ударом сразил наповал бандита, — высокий моряк с загорелым, открытым, честным и мужественным лицом, обрамленным белокурой бородкой; приземистый толстяк с пухлыми щеками, отличавшийся от остальных норвежцев и действительно оказавшийся немцем, единственным пассажиром шлюпа, направлявшегося в бухту Святого Давида в Ферте; и мальчик-юнга лет четырнадцати. Всех троих со связанными за спиной руками переправили на борт галеры, где они присоединились к пленным матросам со шлюпки. Выглядели они крайне удрученно и подавленно, что, впрочем, было вполне объяснимо, а немец — так тот просто плакал как ребенок. Остальные молча стояли и смотрели, как команда галеры перегружала все мало-мальски ценное со шхуны на борт «Блуждающего огонька»; добыча, впрочем, оказалась довольно скромной, поскольку груз норвежцев состоял в основном из кож и лесоматериалов. Лишь у одного из них, высокого белокурого моряка, который, по всей видимости, был шкипером шхуны, вырвалось из груди короткое сдавленное рыдание, когда он увидел, как один из бандитов отправился на захваченное судно с ящиком плотницких инструментов в руках. Я недоумевал, что он там собирается делать, но вскоре мое недоумение рассеялось: после того, как он вернулся на галеру, мы отчалили от шхуны и отплыли немного в сторону, и тут я понял, что злодей затопил судно, открыв в его днище кингстоны. Шхуна погружалась у нас на глазах, стоя на ровном киле; затем она качнулась, словно отдавая нам последний прощальный поклон, мачты ее прочертили по светлому небу широкую дугу, нос погрузился в воду, корма задралась высоко вверх, и судно медленно пошло ко дну, не оставив на поверхности ни малейшего следа.

При виде гибнущего судна мальчик-юнга громко заплакал, но грубый удар по затылку заставил его замолчать; по взгляду, брошенному шкипером на негодяя, совершившего это, я понял, что белокурый моряк был отцом мальчика.

Однако, сколь ни трагично было начало, худшее оказалось еще впереди, и я заметил, как норвежцы переглянулись с искаженными от ужаса лицами, когда по приказу Бартлоу несколько человек из команды «Огонька» перекинули через бульварк длинную доску и принялись закреплять ее конец на палубе. Что касается немца, то он, увидев это, завопил и запричитал, точно помешанный, и начал рвать на себе волосы, пока сильный удар по лицу его не утихомирил.