Александр Дюма - Графиня де Шарни

Это не могло не тревожить Шарни; желая подбодрить короля, от которого ждали распоряжений, граф наклонился к нему и сказал:

— Смелее, государь!

Король решился.

Он выглянул в окошко кареты и, обратившись к окружавшим ее людям, проговорил:

— Господа! Вчера в Варенне надо мною было совершено насилие: я приказал отвезти меня в Монмеди, а меня силой отправили в восставшую столицу; но вчера я находился в стане мятежников, сегодня же я оказался среди верноподданных и потому повторяю: в Монмеди, господа!

— В Монмеди! — крикнул Шарни.

— В Монмеди! — подхватили гвардейцы роты Вильруа.

— В Монмеди! — повторили вслед за ними солдаты национальной гвардии Шалона.

Все хором провозгласили: «Да здравствует король!»

Карета повернула за угол и поехала той же дорогой, по которой прибыла вчера.

Шарни не сводил глаз с деревенских жителей; в отсутствие Друэ и Бийо ими командовал гвардеец, накануне стоявший на часах у двери в королевскую спальню; он приказал своим людям молча следовать за каретой, а их мрачный вид свидетельствовал о том, что им это изменение маршрута не очень нравится.

Итак, крестьяне пропустили вперед всех солдат национальной гвардии и повалили вслед за ними, образуя арьергард.

В первых его рядах шли крестьяне, вооруженные пиками, вилами и косами.

За ними шагали примерно полтораста человек, имевших при себе ружья.

Этот маневр, исполненный с такой четкостью, словно то были солдаты регулярной армии, обеспокоил Шарни; однако он не мог воспротивиться ему и, сидя на своем месте, не имел возможности даже просто потребовать объяснений.

Впрочем, очень скоро все и так объяснилось.

По мере того как карета приближалась к городской заставе, сквозь шум колес, гул толпы и крики эскорта стал доноситься какой-то грохот.

Шарни вдруг побледнел и, опустив руку на колено сидевшего рядом с ним телохранителя, проговорил:

— Все пропало!

— Почему? — спросил тот.

— Вы не узнаете этот шум?

— Похоже на барабанный бой… И что же?

— Сейчас сами увидите! — отозвался Шарни.

В это время карета выезжала на площадь.

На эту площадь выходили две улицы: одна была дорогой на Реймс, другая — на Витри-ле-Франсуа.

По обеим этим улицам двигались большие отряды солдат национальной гвардии с развернутыми знаменами и барабанами.

Один отряд насчитывал примерно тысячу восемьсот человек, другой — от двух с половиной до трех тысяч.

Отрядами командовали два всадника.

Одним из них оказался Друэ, другим — Бийо.

Шарни достаточно было увидеть, откуда движутся эти отряды, чтобы ему все стало ясно.

Необъяснимое до сих пор отсутствие Друэ и Бийо теперь было более чем понятно.

Несомненно, они были предупреждены о готовившемся в Шалоне заговоре и отправились: один — чтобы поторопить прибытие национальной гвардии Реймса, другой — чтобы позвать на подмогу национальную гвардию из Витри-ле-Франсуа.

Действовали они согласованно и прибыли вовремя.

Они приказали своим людям остановиться и полностью оцепили площадь.

Потом без дальнейших околичностей солдатам было приказано зарядить оружие.

Кортеж остановился.

Король выглянул из окна кареты и увидел, что Шарни, поднявшись во весь рост, сильно побледнел и стиснул зубы.

— Что случилось? — спросил король.

— Случилось то, государь, что наши враги получили подкрепление и теперь, как видите, заряжают ружья, а позади солдат шалонской национальной гвардии стоят уже готовые к бою крестьяне.

— Что вы обо всем этом думаете, господин де Шарни?

— Я полагаю, ваше величество, что мы оказались меж двух огней! Впрочем, если вы захотите, вы проедете, государь; правда, трудно сказать, далеко ли вашему величеству удастся уехать.

— Хорошо, — сказал король, — вернемся.

— Это окончательное решение вашего величества?

— Господин де Шарни! За меня и так уже пролито немало крови, и я горько ее оплакиваю. Я не хочу, чтобы пролилась еще хоть одна капля… Вернемся.

При этих словах к дверце подбежали два телохранителя; за ними подоспели гвардейцы из роты Вильруа. Храбрые и пылкие воины жаждали вступить в бой с третьим сословием, но король еще решительнее повторил свой приказ.

— Господа! — громко и властно проговорил Шарни. — Мы возвращаемся, такова воля короля!

Он сам взял лошадь под уздцы и развернул тяжелую карету.

При выезде на парижскую дорогу шалонская национальная гвардия стала не нужна и уступила место крестьянам, а также солдатам отрядов национальной гвардии Витри и Реймса.

— Вы считаете, что я правильно поступил, мадам? — спросил Людовик XVI у Марии Антуанетты.

— Да, государь, — отвечала та. — А вот господин де Шарни, как мне кажется, чересчур охотно с вами согласился…

И королева впала в мрачное раздумье, совсем не относящееся к тому ужасному положению, в каком они оказались.

VI

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ

(Продолжение)

Королевская карета медленно катила по парижской дороге; короля охраняли все те же двое угрюмых людей, заставившие его вернуться. Между Эперне и Дорманом Шарни, благодаря своему немалому росту и высоким козлам, увидел экипаж, запряженный четверкой мчавшихся во весь опор почтовых лошадей.

Шарни сейчас же догадался, что он везет важное сообщение или значительное лицо.

И действительно, когда экипаж поравнялся с авангардом эскорта, сидевшие в нем люди обменялись двумя-тремя словами с солдатами и в рядах авангарда образовался проход, а солдаты взяли на караул.

Королевская берлина остановилась, послышались громкие крики.

Все хором скандировали: «Да здравствует Национальное собрание!»

Экипаж, кативший со стороны Парижа, подъехал к королевской берлине.

Оттуда вышли три господина, двое из которых были совершенно незнакомы августейшим пленникам.

Третьего королева узнала, когда голова его показалась в окне экипажа, и она шепнула Людовику XVI на ухо:

— Господин де Латур-Мобур, тень Лафайета!

Покачав головой, она прибавила:

— Нам это не предвещает ничего хорошего.

Из троих вновь прибывших вперед вышел самый старший и, резким движением распахнув дверцу королевской кареты, объявил:

— Я — Петион, а это — господа Барнав и Латур-Мобур, посланные вместе со мной Национальным собранием для эскорта, чтобы разгневанный народ не учинил над вами самосуда. Потеснитесь же и дайте нам место.

Королева метнула в депутата от Шартра и двух его товарищей такой высокомерный взгляд, на какой была способна только гордая дочь Марии Терезии.