Синтия Хэррод-Иглз - Подкидыш

Анна взглянула на красивое, рассерженное лицо матери, и с её личика сползла улыбка.

– Простите меня, мадам, – проговорила девочка. Элеонора увидела её удрученную мордашку, и материнское сердце тут же смягчилось.

– Ничего страшного, дитя мое, – ласково произнесла Элеонора. – Энис отмоет тебя, как только мы вернемся в дом. Посиди на травке и остынь, а Джоб споет нам песенку, не так ли, Джоб?

– Как прикажете, миледи, – ответил тот с изысканным поклоном, который предназначался всем трем женщинам. Джобу теперь было уже семнадцать, и он превратился в высокого, хорошо сложенного и красивого парня. Продолжая заниматься собаками и лошадьми, он стал мускулистым и крепким, а много танцуя, что входило в его обязанности пажа, он развил в себе изящество и легкость движений. Голос у него уже сломался; и теперь это был приятный легкий баритон. Рыжие волосы локонами обрамляли лоб и щеки Джоба, а его зеленая ливрея была специально выбрана Элеонорой, чтобы подчеркнуть цвет его глаз. Элеонора чувствовала, что из него получился паж, которым можно гордиться в любом обществе; что же до Энис, Анкарет и всех других девушек в доме, то они считали: Джоб просто слишком прекрасен, чтобы быть настоящим.

Сейчас он принес из дома гитару Элеоноры, уселся на траву, прислонившись спиной к дереву и оказавшись, таким образом, лицом к женщинам, и запел медленную и приятно меланхоличную любовную песню; его голос был просто создан для таких мелодий. Как только юноша начал петь, маленькая Изабелла соскользнула с колен Элеоноры, поползла через всю лужайку и, сев перед Джобом, принялась сосредоточенно сосать палец, во все глаза глядя на пажа. Анна, которая до сих пор стояла, прижавшись к плечу матери, тоже спустилась на траву у её ног, постепенно придвигаясь все ближе и ближе к поющему юноше. Анна обожала Джоба. Он был её рыцарем и защитником, и она любила кататься на его плече так же, как и на руках отца или на своем собственном пони.

Никто даже не заметил, как вернулся Роберт. А он, остановившись в дверях, ведущих в сад, наблюдал за этой домашней идиллией. Даже Гелерт не отреагировал на появление хозяина: пес слишком крепко уснул, сморенный жарой. В общем-то это была прелестная сцена, залитый солнцем сад с пятнами тени, поющий красавец-юноша, три со вкусом одетые женщины и цветущие, здоровые дети. Но что-то в этой картине было Роберту явно не по душе, поскольку меж бровей у него вдруг залегла недовольная складка и он почти сердито уставился на своих домочадцев. Песня подошла к концу, и прежде чем кто-нибудь успел пошевелиться или заговорить, Роберт с иронической усмешкой захлопал в ладоши.

– Очень мило, – проронил он, крупными шагами спускаясь в сад. Элеонора взглянула на мужа и сморщила нос.

– Овцы, – сказала она с отвращением. – Ты не мог прежде зайти помыться?

– В это время года, – свирепо ответил Роберт, – любой мужчина, живущий на ферме у овцеводов, должен пахнуть именно так.

Джоб знал, что это камешек в его огород. Но юноша понимал, что в его положении лучше помалкивать и воздерживаться от споров. За пажа ответила Элеонора.

– Что за бредовая идея! – воскликнула она. – Я знаю, что стрижка овец – это тяжкий труд, но решительно не понимаю, почему и тебе надо пачкаться в овечьем жире. Неужели у тебя недостаточно людей и некому делать за тебя грязную работу? Я всегда считала, что ты должен лишь отдавать приказы.

– Мой отец никогда не чурался работы, и сейчас, когда он слишком болен, чтобы выходить на улицу... – начал Роберт.

– Все это так, – прервала его Элеонора, – но как бы то ни было, ты – не твой отец. Ему нравится возиться в грязи, и он занимался бы этим, даже если бы в том не было никакой нужды. Но я не могу взять в толк, почему и тебе надо так опускаться.

– У нас не хватает людей, – вздохнул Роберт. – И если бы все крепкие мужчины на ферме поучаствовали…

– Совсем не все, дорогой муженек, – твердо ответила Элеонора. – Ведь есть и слуги, занимающиеся делами, которые просто требуют чистых рук. Вот Жак, например... Надеюсь, ты не захочешь, чтобы твой повар отправился вместе с тобой воевать с овцами?

– Но есть и другие, – возразил Роберт, – все обязанности которых, как мне кажется, сводятся к тому, чтобы играть с детишками и распевать песенки в саду.

– Вот об этом-то я и говорю, – не сдавалась Элеонора. – Если бы ты только присматривал за всем и отдавал приказы, а не гонялся бы по жаре за овцами, у тебя оставалось бы время и на то, чтобы поиграть со своими детьми, и на то, чтобы попеть со мной в саду.

Тут Роберт признал себя побежденным. Его ссоры с женой никогда добром не кончались. Она всегда переводила разговор на его отца, а это была такая тема, касаясь которой, Роберт чувствовал себя совершенно беспомощным. Но это никак не улучшало его отношения к Джобу.

Теперь, когда победа осталась за ней, Элеонора готова была взглянуть на мужа поласковее.

– Ну ладно, коль уж ты здесь, – сказала она, – ради Бога, сядь и отдохни. Нет, нет, не так близко, устраивайся на траве вон там, в тени. Джоб, сбегай в дом и принеси хозяину кружку эля – да смотри, чтоб не теплого! Спроси у Жака – он всегда держит для меня запас в холодке.

– Слушаюсь, мадам, – кивнул Джоб и исчез.

Роберт несколько смягчился, видя, как его ненавистный соперник столь смиренно бросился обслуживать его, и опустился на траву, уже тоже готовый быть любезным.

– Ну, – спросила Элеонора, – и как идет стрижка?

– Если учесть, что у нас не хватает людей, то, можно сказать, хорошо, – ответил Роберт – Нам надо закончить со всем стадом до дня святого Иоанна, тогда у нас останется время, чтобы связать шерсть в тюки до приезда броггера.

– Какие-то чудные у вас, у овцеводов, названия для самых простых вещей. Броггер – это ведь скупщик шерсти, так ведь?

– Ну, конечно, – просто ответил Роберт. Он так привык к этим словечкам, что считал их употребление само собой разумеющимся и не видел в них ничего странного. – Он скупает весь настриг у всех овцеводов в округе, отвозит в Гулль или в Лондон и продаст там оптовикам, которые уже переправляют шерсть ткачам за границу.

Элеонора кивнула. Она уже слышала все это раньше, но сейчас вдруг задумалась.

– Броггер ведь должен как-то жить и сам, – словно размышляя вслух, проговорила она. – А ведь ему еще надо содержать всех этих лошадей и мулов и что-то платить возчикам.

– Само собой, – безразлично кивнул Роберт.

– Значит, чтобы выручить достаточно денег, он должен заплатить тебе за шерсть меньше, чем получит с оптовиков, – продолжала Элеонора, – Иначе ему не на что будет жить.

– Естественно. А у тебя есть голова на плечах, дорогая моя госпожа, – улыбнулся Роберт, довольный, что жена проявляет хоть какой-то интерес к его делам.