Дэвид Ротенберг - Шанхай. Книга 1. Предсказание императора

Пользоваться наштаром было настоящим искусством, которым Ричарду еще предстояло овладеть.

— Нет, не так. Ты делаешь слишком глубокие надрезы. Попробуй еще.

Ричард попробовал, но на сей раз надрезы оказались чересчур мелкими.

— Нет. Видишь, сок не течет.

Ахмед нахмурился, неодобрительно покачал головой и, забрав у Ричарда нож, передал его Макси, который быстро и аккуратно взрезал четыре коробочки — именно так, как было нужно. Ахмед широко улыбнулся и положил ладонь на щеку Макси.

Улыбка Макси, казалось, осветила пыльное утро.

Братья Хордуны провели целый день, взрезая маковые коробочки. Ричард больше наблюдал и усваивал новую для него науку, а Макси работал все быстрее и, что удивило Ричарда, радостнее.

На следующее утро Ахмед повел мальчишек в поле еще до восхода солнца и продолжил свою лекцию.

— За ночь сок загустевает и превращается в коричневую массу — видите? — Он прикоснулся пальцем к вязкому веществу и продемонстрировал ученикам палец, покрытый клейкой коричневой массой. — Это и есть опий-сырец, — торжественно объявил Ахмед, после чего вручил обоим мальчикам тяжелые глиняные горшки и объяснил, как собирать в них загустевший сок маков.

Если Ричарду приходилось буквально бороться с наштаром, то Макси удалось найти какой-то собственный ритм, поэтому работал он споро и с удовольствием.

Двумя днями позже маковые коробочки были надрезаны во второй раз, и вся процедура повторилась. Одну-единственную маковую коробочку можно было надрезать до восьми раз.

Как-то ночью Макси застал Ричарда за тем, что тот делает записи в дневнике.

— Что ты там подсчитываешь, братец?

— Почему ты говоришь «подсчитываешь»?

— Когда ты просто пишешь, то ведешь себя по-одному, а когда считаешь — по-другому. Ты корчишь рожи, подобно обезьяне, проглотившей пчелу.

Ричард улыбнулся и показал брату свои записи. Макси просмотрел цифры, но они ему ровным счетом ничего не говорили.

— Гляди, Макси, — принялся объяснять старший брат, — восемь урожаев с одной маковой коробочки дают в общей сложности две сотых унции опия-сырца, верно? — Макси кивнул. — Поэтому Ахмед говорит, что для получения прибыли необходимо собирать с одного акра двадцать фунтов. Это означает, что нужно по восемь раз взрезать примерно восемнадцать тысяч коробочек.

Макси снова кивнул, не удержавшись от вопроса:

— И что из всего этого следует?

— А то, брат мой, что, хотя мак может расти во многих странах, на земле существует всего несколько мест, где рабочая сила, необходимая для выращивания мака, настолько дешева, что делает этот бизнес прибыльным. — Макси посмотрел на Ричарда непонимающим взглядом. — Макси, этим крестьянам платят сущие гроши, и именно поэтому опий приносит такие огромные доходы. Я проверил и перепроверил все цифры.

— Ты хочешь сказать, что они работают даром?

— Практически даром.

— Но без их труда на опии не смогли бы сколотить состояние другие? Ты это имеешь в виду?

— Да.

— Значит, эти люди гнут спины для того, чтобы богатели другие?

Я не ответил на вопрос Макси. Да и как я мог ответить? Из своих вычислений я знаю, что эти крестьяне — всего лишь пешки в игре, в которой только слоны, ладьи да короли обладают реальной властью — деньгами. И еще я знаю, что эти люди дороги Макси. День ото дня он проводит с ними все больше времени. В последнее время он, к удовольствию наших гостеприимных хозяев, даже пытался обучиться их танцам. А когда Ахмед и его родня от души смеялись над неуклюжестью моего брата, на лице Макси расцветала улыбка. Но не та страшная улыбка хищника, которую в Калькутте он демонстрировал противникам в драках. Это была чистая, простая улыбка искреннего удовольствия.

Мне никогда не забыть того утра, когда, проснувшись, я увидел Макси, глядящего на Ахмеда и трех его сыновей, которые, повернувшись головами на восток и распростершись ниц на циновках, глубоко погрузились в молитву. Я уже собирался отпустить какую-нибудь шутку относительно этих нелепых, лежащих ничком фигур, когда вдруг увидел в глазах брата острую тоску и сострадание. Выражение его лица настолько потрясло меня, что я закрыл рот и никогда больше не упоминал об этом.

Тот день, когда я должен был заставить Макси покинуть опийную ферму, был самым тяжелым в моей жизни. Макси и прежде нередко злился и время от времени даже угощал меня увесистыми тычками, но в таком бешенстве, как в тот день, он никогда еще не был.

— Но мы должны уйти, Макси! — увещевал я его.

— Почему? Почему?! Ты же знаешь, мне здесь нравится!

Только после того как Макси пожевал сырого опия, я сумел успокоить его и заставить выслушать меня.

— Мы только начинаем, Макси, — говорил я. — Это только начало пути братьев Хордун. Самое начало. Эти люди будут здесь всегда. Если потом — но только потом! — мы, попытав удачу, ничего не добьемся, ты сможешь сюда вернуться. И тогда я отдам тебе все, что у меня будет. Обещаю.

— Но я…

— Макси…

— Братишка, жизнь этих людей наполнена смыслом. Они не бродяжничают, здесь — их дом, и он реален. Ты можешь прикоснуться к нему. Он — в них самих.

Мне никогда не забыть тех слов, но тогда я ответил:

— Знаю, Макси. И они тоже любят тебя.

— Верно, братец, — мучительным шепотом проговорил Макси. — На самом деле любят.

А потом он погрузился в глубокое молчание, и я почувствовал, как в нем снова растет напряжение.

Глава тринадцатая

ИГРЫ ВОКРУГ ДОГОВОРА

Ричард вспомнил о том молчании Макси сейчас, когда он столкнулся со столь нехарактерной для китайцев тишиной, царившей в Чжэньцзяне. Потому что тишина, воцарившаяся в захваченном городе после взятия его британским экспедиционным корпусом, не имела отношения к какой бы то ни было любви. Поначалу Ричард надеялся, что население покинуло город через восточные ворота, но, когда он открыл калитку, ведущую в ветхий дворик, содержимое его желудка поднялось к горлу. Он захлопнул проклятую калитку и стал хватать ртом воздух. На какое-то мгновенье ему страстно захотелось, чтобы в руке оказалась трубка с опием.

— Сэр, сюда… — окликнул Ричард, когда к нему вернулся голос.

Гоф и его лейтенант подошли.

— Вы бледны, как…

Ричард пинком открыл тяжелую калитку и указал на двор. Войдя внутрь, Гоф увидел чудовищную сцену. Целая семья покончила с собой. Деды, родители, дяди, тети, двоюродные братья и сестры — все лежали на земле. Некоторые все еще дергались в агонии, сраженные ножами, торчащими в их шеях. Но — никакого шума. Ни звука.