Михаил Зуев-Ордынец - Последний год

— А зачем роды сошлись к Сидящему Быку? — спросил Андрей и снова протянул кисет старому индейцу.

Кривой Бобр долго молчал, долго курил, от удовольствия закрывая единственный глаз. Потом сделал комически-таинственное лицо.

— Это тайна! Но эту тайну знают все, даже женщины и дети. Почему нельзя знать эту тайну тебе? Ты хороший человек, Добрая Гагара. Сколько прошки выкурил я у тебя за эти дни? Пять кисетов? Больше! Слушай. Лицо Кривого Бобра стало серьезным и даже торжественным.

— У подножия священного Сидящего Быка будет зажжен сегодня Великий Костер. У костра сядут все восемь анкау ттынехских родов. Великий Костер не зажигался давно. Последний раз его зажигали, когда я был молод и имел два глаза и две руки. И между братьями бывают раздоры, и братья дерутся. Это было. Но Красное Облако зимою помирил все роды. Он старший среди анкау, он сахем [36] ттынехоз. Восемь острых стрел он собрал в один колчан! А недавно он послал вампумы [37] всем анкау, созывая их на Великий Костер. Сегодня будет великий совет. Что принесет он ттынехам? Счастье, горе, славу, позор? Знает один владыка мира — Нуналишта!

«Вот результат зимних совещаний Красного Облака с вождями ттынехских родов», — подумал Андрей.

— О чем будут совещаться анкау? — спросил он.

Веселое подвижное лицо Кривого Бобра стало по-индейски «немым», непроницаемым.

— Это ты услышишь на Великом Костре. Тебе можно быть на совете. Ты друг ттынехов. Так говорит сахем… Ха! Слышишь? Уже зовут ттынехов на Великий Костер, — поднялся Кривой Бобр с земли.

По стойбищу бежали два вестника и, размахивая шестами, украшенными пучком орлиных перьев, пронзительно кричали:

— Слушайте все! Слушайте слова сахема Красного Облака! Зажигается Великий Костер! Ттынехи, идите к его священному огню! Идите все, и мужчины, и женщины! Идите!..

ВЕЛИКИЙ КОСТЕР

Большая яхта сахема Красного Облака из двадцати четырех шкур белого оленя стояла отдельно от других шатров на невысоком холме. Яхху обступили деревянные тотемы всех восьми ттынехских родов — жуткие, пестро раскрашенные звери, птицы и рыбы. А вожди родов сидели в яххе сахема.

Племя собралось у самого подножия невысокого холма, в большой долине, словно устроенной природой для народных собраний. Края ее были приподняты со всех четырех сторон, как в амфитеатре, и всю эту гигантскую чашу заполняли ттынехи, мужчины и женщины. Андрей, стоявший чуть в стороне, рядом с не покинувшим его Кривым Бобром, испытывал необыкновенное волнение. «Это агора [38] античных греков, это древнерусское вече! — думал он. — И когда, где? В девятнадцатом веке, в суровой северной стране, у людей, которых мы называем дикарями!»

Меховой полог, прикрывавший вход в яхху Красного Облака, откинулся, и вожди вышли к народу. Они были в боевой раскраске, в черных их волосах, собранных в пучок, и обмазанных ярко-красной глиной, торчали орлиные перья. Сзади каждого из вождей шел «подпорка», его помощник, неся кожаный плащ вождя и связку кедровых ветвей.

Кривой Бобр ткнул Андрея кулаком в бок.

— Дай прошку, Добрая Гагара, и смотри, какие ветви несут «подпорки», белого или красного кедра? Мой глаз не видит.

— Ветви красного кедра, — ответил, вглядевшись, Андрей.

— Хвала Нуналиште. Великий Костер будет говорить о войне! — со свирепой радостью воскликнул кривой индеец.

Вожди сели в круг на разостланных плащах, положив перед собой кедровые ветви. Сзади них сели «подпорки» и «мудрые люди», как назвал их Кривой Бобр. Это были старейшины племени, опытные в мирной жизни, на охоте и на тропе войны.

Красное Облако сделал молчаливый знак, и в круг, образованный сидящими вождями, вошли тунгаки. Они ударили в бубны и начали танцевать. Впрочем, едва ли кривлянье их можно было назвать танцами. Они раскачивались, прыгали, перегибались, доставая головой до земли, корчились, и все это делалось с неимоверной быстротой. Пляска их становилась все более неистовой, глаза полезли из орбит, рот кривился, на губах появилась пена, лица стали зверскими. Тунгаки бросили бубны, и в руках их сверкнули ножи. За эти пляски русские и прозвали ттынехов «бешеными».

Не прекращая пляски, тунгаки запели гортанно и визгливо. С безумной улыбкой на припадочно дергающихся лицах, с глазами без мысли, пели они гимны своим древним богам. Тунгаки хотели, чтобы песня их была страшной, но Андрею она показалась скучной. Наскучило ему и убогое, однообразное их кривлянье. Он наклонился к уху Кривого Бобра и шепотом спросил:

— Для чего они пляшут? Что они поют?

— Они молятся, — с благоговейным страхом ответил индеец. — Так просили они раньше Нуналишту и духов умерших защитить ттынехов от касяков. Теперь они просят защитить наш народ от нувуков.

Протяжными жалобными воплями тунгаки кончили свои молитвы. Уходили они расслабленно, измученно шатаясь. Некоторые падали от изнеможения и уползали на четвереньках.

Красное Облако снова сделал знак, и в круг вошел не принимавший участия в плясках дряхлый тунгак, «хранитель огня Великого Костра». Он вытащил из кожаной сумки два куска священного сухого дерева и священный трут. При общем глубоком молчании он начал тереть куски дерева друг о друга. Дело у дряхлого колдуна шло плохо. Он жалобно шмыгал носом, глаза его заливал пот.

Но вот дерево задымилось, тунгак поднес к нему трут и стал дуть. И опять у него долго не получалось священного огня. Он удушливо кашлял от дыма, сморкался и сердито плевался. Наконец трут вспыхнул. Тунгак зажег от него сухую палочку и пошел по кругу, поджигая ветви красного кедра. Загорелось восемь костров. Это и был Великий Костер.

«Подпорка» Красного Облака передал ему уже набитую кепик-кепиком большую трубку, в два раза больше обычных индейских трубок, вырезанную из камня Сидящего Быка. С длинного деревянного чубука свисали орлиные перья и меховые кисточки. Это был священный калюмет, «Большая трубка народа». Красное Облако зажег ее от своего костра и, затянувшись три раза, пустил дым в небо — благодарность великому Нуналиште, в землю — благодарность ей, Матери, и в сторону солнца — благодарность ему, никогда не гаснущему, всем светящему и всех греющему. Затем он передал калюмет сидящему справа «старшему сыну» — Громовой Стреле, а от него трубка пошла по кругу. И все повторяли ту же церемонию, делая по три затяжки. Это был обет верности, чести и дружбы.

Когда калюмет вернулся к Красному Облаку, он выбил из него пепел и сразу заговорил, не вставая с плаща и не меняя позы:

— Зимой, когда ночи длинны, когда спали все — мужчины, женщины, дети, я не спал и думал о тяжелой жизни моего народа. Мы первые пришли сюда на равнины, в леса и горы Алаешки, это наша родная земля, и мы никому не отдадим ее. Мы охотились здесь, ловили лосося в наших реках, думали, что мир мал, и были счастливы. Потом мы узнали, что мир велик. Из большого мира приходят к нам горе и гибель. Из большого мира пришли к нам касяки, принесли ерошку, неизвестные нам болезни и, самое страшное, торговлю. Но касяки приходят к нам одиночками. Они приходят и уходят. А теперь из большого мира идет к нам самое большое горе. Идут нувуки. Вы слышали о них, и вам известны их черные дела.