Старая Москва. Старый Петербург - Михаил Иванович Пыляев

знамя шелками. После рокового дня на Сенатской площади на этот дом пало немало упреков; петербургское простонародье иначе не называло графиню, как Лавальшей-бунтовщицей. Через дом, где теперь дом Паскевича, стоял дом С. С. Потоцкого; рядом с ним был дом графа А. И. Остермана-Толстого, после дом принадлежал княгине Бутера-Радали, в настоящее время дом этот графа И. И. Воронцова-Дашкова. В этом роскошном доме, со статуями Торвальдсена, в сороковых годах устраивались изящные праздники и давались благородные спектакли, лучшими исполнителями на которых были следующие аристократы артисты: два графа – Б. и С.; один из них особенно был хорош в роли безрассудного певца-студента в комедии «Les vieilles amours»; граф владел замечательным голосом. Сама хозяйка дома в этой пьесе с большим успехом играла роль молодой бедной певицы. В другой пьесе Скриба «Le Chaperon», здесь тоже игранной не раз, большой фурор производил сын сенатора; г. Ж. Граф Воронцов-Дашков первый стал устраивать в своем доме благотворительные базары; он, по своей прекрасной наружности, считался самым блестящим придворным кавалером своего времени. Этот вельможа имел внешность дипломата и сохранял таковую, даже играя на биллиарде, до которого был большой охотник; граф был посланником в Турине и участвовал в Веронском конгрессе. В «S.-Petersbourger Zeitung» за 1878 год находим следующую черту его беспримерной деликатности. «Летом 1834 года я приехал на почтовых в Петербург, – пишет анонимный рассказчик, – и, проезжая в два часа ночи мимо ресторации Леграна, впоследствии Дюссо, ощутил зверский аппетит. Видя в окнах свет, я вошел и заказал себе что-то. Какой-то господин, в одиночку забавлявшийся на биллиарде, обратился ко мне с предложением, не сыграю ли я партию, пока мне готовят кушанье.

– Почему нет, – отвечал я, не зная, что господин этот игрок по ремеслу. Игрок сначала маскировал свою игру, делал грубейшие ошибки, но в конце концов всегда выигрывал. Я проиграл ему в заключение вечера 200 рублей.

– Завтра я пришлю сюда деньги на имя Леграна, – сказал я.

– Хорошо, – отвечал он, – а меня зовут Долгушев.

На другой день я послал деньги к Леграну, но слуга мне принес их обратно. Деньги, по уверению Леграна, были уже заплачены, и притом человеком, выдававшим себя за моего слугу. Я рассказал о происшествии графу Виельгорскому, который тоже не мог решить, кто бы это мог сделать. Год спустя однажды Воронцов пришел к своему другу Виельгорскому.

– Слушай, Воронцов, – сказал последний, – я подозреваю, что ты это сделал.

– Очень просто, – отвечал он, – я находился в соседней комнате, узнал его по голосу и подумал, что он, вероятно, не при деньгах. Что его обманули, это не подлежало сомнению; я оставался до конца игры и потом обделал все дело. Если б он пошел далее, то я вышел бы и запретил ему играть».

Балы графа Воронцова были самые блестящие в Петербурге; в день каждого бала дом графа представлял великолепное зрелище: на каждой ступени роскошной лестницы стояли ливрейные лакеи, внизу в белых кафтанах (ливрея Дашковых), на второй половине лестницы в красных кафтанах (ливрея Воронцовых); мажордом Воронцова (итальянец) в черном бархатном фраке, коротких бархатных панталонах, чулках и башмаках, со шпагою на боку и треуголкой под локтем; ужин императрицы в этом доме всегда сервировался на отдельном небольшом столе, на посуде из чистого золота. Вообще все приемы графа Воронцова-Дашкова отличались царским великолепием и носили характер врожденного барства. Граф В. А. Сологуб, называя женщин петербургского большого света сороковых годов, говорит, что в то время не было женщины в Петербурге, которая бы могла походить по чарующей грации и по тонкости ума на графиню Алек. Кирил. Воронцову-Дашкову.

Рядом с домом графа Воронцова стоял дом графа Н. А. Татищева, теперь Шереметева; соседним с ним был дом супруги обер-егермейстера М. А. Нарышкиной. Этот дом в то доброе, старое время, время скороходов, пудры и гвардейских сержантов, можно вполне было назвать домом торжеств; владельцы его жили открыто, широко, и почти ни один день здесь не обходился без праздника. У дома Нарышкина в летние вечера, на реке, на плотах и на лодках, играло несколько оркестров музыки, особенно большой эффект производила роговая музыка, эта, так сказать, собственность фамилии Нарышкиных, изобретенная в 1751 году обер-егермейстером Сем. Кир. Нарышкиным[452]; Державин гостеприимный дом Нарышкиной воспел в следующих стихах[453]:

Где дружеский, незваный стол,

Важна хозяйка, домовита…

По рассказам современников, Нарышкина управляла домашним хозяйством сама; муж получал от нее по рублю на карманные расходы. Далее поэт говорит:

Оставя короли престолы

И ханы у тебя гостят…

Посещавший Екатерину II император Иосиф, короли прусский и шведский, французский граф д’Артуа[454], а также и азиатские ханы, приезжавшие ко двору императрицы, считали своим долгом побывать и пообедать у Нарышкиной.

Пред дом твой соберется чернь… —

здесь поэт намекает о разных масленичных удовольствиях – горах и качелях, которые Нарышкина строила зимой на Неве перед своим домом.

Рядом с домом Нарышкиной стоял дом деда нынешнего владельца, г. Дурново. Следующий дом был князя Лобанова-Ростовского, и затем дом Коммерческого общества. Зимою в этом клубе для постоянных членов давались по подписке балы, с гостей же брали довольно высокую плату за вход на бал. Балы эти считались самыми приличными. В первое время, лет шестьдесят тому назад, когда балы лишь только учредились, было постановлено правилом, чтобы дамы приезжали не иначе как в ситцевых платьях; балы эти были прозваны «ситцевыми». Правило это продержалось только до конца первой зимы, впрочем, уже и тогда начали появляться шелк, бархат и кисея. Далее следовали дома сенатора Митусова, князя В. А. Шаховского, действительного камергера Жеребцова; затем несколько домов принадлежали богатым купцам-иностранцам.

Перейдя через постоянный мост на Крюковом канале (теперь не существующий), стояли по набережной следующие дома: угловой Борха, теперь Кларка, рядом с ним один из старейших вековых домов Петербурга, принадлежащий теперь генералу В. И. Асташеву. В 1740 году домом этим владел камергер князь В. П. Хованский; от него дом перешел к сыну его, А. В. Хованскому, который в 1761 году продал его за 7000 рублей профессору философии и английскому купцу Генриху Клаузенгу. Тот перепродал его за 13 000 рублей негоцианту Фоме Бонару, от него купил дом в 1814 году за 40 000 рублей иностранный гость Генрих Томсен, от которого в 1852 году и приобрел за 110 000 рублей отец нынешнего владельца, камергер И. Д. Асташев, давший громадный толчок отечественной промышленности открытием в двадцатых годах золота в