Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 В таких же точно занятиях упражнениях протек и весь июнь месяц, в которой не случилось ничего достопамятного, кроме того, что мы ездили кой–куда по гостям и я был опять в Бобриках, для осмотра делаемого там в большой церкви иконостаса, и продолжал мою переписку с разными своими корреспондентами, а особливо с господами Владыкиным и Воейковым; а относительно до моих новых выдумок ознаменовался сей месяц составлением той картинки из бабочек, которая существует у меня и поныне.

 С началом месяца июля начали мы приуготовляться опять к годовой нашей ярмарке, которая и в сие лето была многолюдная и на прежнем еще месте, ибо новый город начинал только что строиться и далеко еще весь не образовался. И как на ярмарку съехалось множество дворянства, то и был у меня опять по сему случаю большой пир.

 Вскоре за сим имел я неудовольствие, чрез уведомление из Москвы, узнать, что все затеваемое мною дело, относящееся до издавания нового журнала, по стечению разных обстоятельств и происшедшей перемене с университетскою типографиею, рушилось и не возымело желаемого успеха. Я поогорчился тогда и подосадовал на сию неожидаемость, и тем паче, что у меня заготовлено было уже множество материи и разных пьес для оного, и не только сочинены вчерне, но и набело переписаны, и мне весьма было неприятно, что столь многие труды оставались тщетными. Но, ах! как мало знал я тогда, что долженствовало воспоследовать впредь по сему отношению! Мне и на ум тогда не приходило, что произошло сие по особенному действию и распоряжению Промысла Господня и для того, что люди бравшиеся помогать мне в том были ненадежные, а назначаем и приготовляем был к тому другой и несравненно надежнеиший человек, долженствующий произвесть обще со мною то великое дело, которое впоследствии времени сделалось толико громко и для обоих нас важно я славно, как о том упомянется ниже.

 А около 21–го числа июля встревожен я был уведомлением из Москвы, что вскоре имеет прибыть к нам в волости князь, мой новый командир. И как приезда сего неугомонного человека не можно нам было ожидать с таким спокойным духом, с каким до сего ожидали и встречали мы старика–князя, отца его, то натурально посмутились духом мы оба с г. Верещагиным, случившимся тогда быть у меня, и думая, что по примеру отца приедет он также сперва в Бобрики, в тот же час туда поскакали и к приезду его сделали все нужные приуготовления и распоряжения; но все наше ожидание его было тщетно. Он проехал из Москвы прямо в любимое свое село Сергиевское, в Чернском уезде, и я, узнав о том на третий уже день, возвратился опять в Богородицк, а господина Верещагина, для точнейшего узнания о том, когда располагался к нам быть князь, отправил к приятелю его, господину Стрекалову, в деревню.

 Сей возвратясь оттуда привез ко мне известие, что князь действительно уже приехал в Сергиевское, а к нам не так–то скоро, а разве недели чрез две будет, и что г. Стрекалов советовал вам самим туда к, нему съездить; что мы тотчас и исполнили. Князь принял меня нарочито изрядно и далеко не с такою холодностию, как тогда я ожидал от него. Он расспрашивал меня обо всем до волостей: и кабацких дел относящемся, и казался был всеми распоряжениями и поступками моими при сем критическом деле довольным; но совсем тем не примечал я в нем ни малейшего к себе благоприятства. Все его обращение со мною было гордое, пышное, увышенное, надменное и далеко не таково, каким пользовался я от добродушного отца его. Все сие меня не весьма радовало и было для меня неприятно. Мы нашли у него тут приятеля его, господина Власова, известного всем бывшего кратковременного счастливца, Александра Семеновича Васильчикова, я имели честь вместе с ними у князя в последующий за тем день обедать; и я заключая, что князь может быть и для них обходился со мною так гордо, желая доказать им свою командирскую власть над нами, все еще ласкался надеждою, что он будет впредь ко мне благосклоннее, и потому, по доброте своего сердца, в сем отношении некоторым образом и извинял его в том.

 После обеда князь не стал нас держать у себя долее ни минуты, но сказал, чтоб мы ехали в Богородицк и там его к себе дожидались. Итак, мы с господином Верещагиным и пустились в обратной путь; но как до Богородицка было далеко, то решились заехать к г. Стрекалову и у него ночевали, и в Богородицк уже на другой день и вечеру приехали.

 Вскоре после возвращения нашего приехали к нам в Богородицк и оба вышеупомянутые знакомцы и друзья княжие, г. Власов и Васильчиков; и как им хотелось видеть дворец, то водил я их в оной, и зазвав к себе угощал чаем и фруктами, и был обращением их со мною доволен. Но смотря на г. Васильчикова и говоря с ним о разных материях, не мог сему экслюбимцу надивиться, как мог он так много понравиться императрице, ибо не находил в нем ни малейшей красоты ни душевной, ни телесной, и принужден был сам в себе подумать и по пословице сказать, что полюбится иногда и сатана лучше ясного сокола.

 Спровадив от себя сих знаменитых гостей, стал я дожидаться князя и делать к приезду его все нужные приуготовления; и как ожидал я от этого не столько доброго, сколько худого и по меньшей мере наистрожайшего во всем взыскания, то признаюсь, что дух мой во все дни, протекшие до приезда его, был у меня в великом смущении и беспокойстве, и я не упускал ничего, что только нужно и можно было к предвидимым во всем объяснениям по делам до волости относящимся, и ждал его к себе как медведя.

 Прибытие его воспоследовало не прежде как 7–го августа, пред самым обедом, которой приготовлен был для него во дворце, где он стоять расположился. Мы встретили его с смущением душевным, которое увеличилось еще неизобразимо от гордого и самого холодного с нами при первой встрече обращения. Не успел он войтить в комнаты, как первейшее его приказание было, чтоб представлены были к нему тотчас все наши казенные лошади, употребляемые. мною для езды, на смотр, и чтоб послал я за всеми старостами и начальниками деревень. Лошади тотчас были и представлены, и он успел их еще до обеда всех пересмотреть и приказал приготовить для себя тройку и запречь в самые легкие и маленькие дрожки, которые, между тем, как он обедал, и были приготовлены. На сии сев и посадив меня за собою, поскакал он тотчас после обеда в ближние волостные большие села Иевлево и Малевку. Езда сие была хотя недальняя, но для меня, по претерпенному беспокойству, весьма памятна. Как дрожки были самые туртыжные и мне неинако довелось сидеть как позади оных, спиною к князю, на лакейском месте, на котором при езде вскачь с великою нуждою мог я держаться, то, не езжав от роду в таком положении, был я тогда как на каторге я проклинал в мыслях и князя, и сумасбродное его скаканье. Несколько раз едва было совсем не полетел я стремглав с сих проклятых дрожек, к насилу мог удержаться. Но зачем бы таким ездили и скакали мы так туда без ума, без памяти? Единственно затем только, что его сиятельству угодно было взглянуть на наши большие и огромные села и посвидетельствовать на бывших в них мельницах у мельников мерки, которыми брали они с помощников муку вместо лопаток. Дело, по истине, самое важное и достойное предпринимание таких трудов! Но не думайте, чтоб делано было сие без намерения; сие состояло ни менее, ни более как в том, чтоб найтить что–нибудь, к чему бы можно было ему придраться и изъявить свое княжеское на меня неудовольствие. Сие, к крайнему моему удивлению и негодованию, заметил я уже при первых его во время езды нашей, прямо сказать, княжеских, или лучше сказать, самых подлых поступок и ухваток, состоящих в том, чтоб всякого встречного и поперечного, несмотря, мужик ли бы то был или женщина, останавливать, со всяким разговаривать, всякому предлагать прямо шиканские вопросы, всякого выводить с ума и у всякого хитрым образом выпытывать, не знает ли кто чего дурного, относящегося до волостного правления? Но по счастию поладались ему только самопростейшие, глупейшие и такие люди, от которых он не мог ничего добиться. Самые селы наши нашел он совсем пустыми, ибо весь народ был тогда в доле по случаю начавшейся уже уборки хлебов. Итак, не нашед никого, полетел он на мельницы, содержимые разными людьми из найма и бывшие на оброке. И тут–то обратил он свое княжеское внимание на помянутые мерки; и как показались они ему великоваты, то и употребил он сей первой случай: к изъявлению на меня княжеского своего неудовольствия и неожидаемым образом стал изливать на меня свой праведной гнев, говоря, для чего я за сим не смотрю, и чтоб лучше я почаще ездил и за всем смотрел, чем писал стишки и песенки. И удивился, и смутился, и вздурился я, сие от него услышав, и дружное смущение мое было так велико, что я, почти остолбенев, не мог ему с минуту времени вымолвить в ответ ни единого слова. В рассуждении мнимой величины мерок оправдаться было мне весьма не трудно, ибо они были обыкновенные и нимало так не велики, как он себе воображал; к тому ж и не было на то ни от кого и никогда жалоб; но несносно было мне то, что он упрекал меня писанием стихов и песенок. И как я легко мог заключить, что он говорил сие не своим языком, а по чьему–нибудь бездельническому навету, то, собравшись наконец с духом, сказал я ему, что на величину мерок не слыхал я ни от кого из крестьян жалоб и неудовольствии, а потому не было и причины входить мне в сие дело, нестоющее никакого дальнего и уважения; что ж касается до писания песенок и стишков, то я от роду стихотворцем не бывал и их не писывал, а если что в праздные минуты и пишу, так не пустое, а такое, что служит к пользе моих сограждан я всему отечеству, и за то не нажил еще ни от кого нарекавия, а известно о том всему государству. Сим заградил я ему уста и наставил его замолчать, но в сердце своем почувствовал я к нему крайнее с сего времени негодование.