Царская невеста - Елманов Валерий Иванович

И тут память кинулась от одной ассоциации к другой. Вначале припомнился Вальтер Скотт и его роман «Квентин Дорвард». Там ведь тоже говорилось о железной клетке, в которую французский король Людовик XI засадил одного из своих кардиналов по подозрению в измене. Затем в моем мозгу всплыл придворный астролог. Его Людовик все в том же романе приказал тайно умертвить после того, как он выйдет из его опочивальни, но вначале задал ему коварный вопрос, может ли его искусство открыть час собственной смерти. Ну и наконец, блестящий ответ астролога, заподозрившего неладное и хладнокровно заявившего, что он умрет ровно за двадцать четыре часа до смерти самого короля. Благодаря этой уловке король отменил свой приказ.

Ну и причудливы же порой у памяти пути-дорожки. Впрочем, я не сетовал на ее затейливые изгибы, наоборот – остался ей благодарен. Теперь я знал, что у меня есть шанс обезопасить себя. Насколько он велик? А тут уж все зависело от мастерства подачи.

Встречающий появился так же неожиданно, как и исчез. Полное впечатление, что вырос из стены, в которой растворился несколько минут назад. По-прежнему храня угрюмое молчание, он безмолвно распахнул передо мной низенькую дверь – господи, когда же на Руси перестанут делать входы для карликов?! – и я нырнул внутрь, повинуясь его приглашающему жесту.

Комната, в которой я оказался, чем-то напоминала келью. Наверное, убожеством обстановки. Стол, два деревянных кресла с высокими подлокотниками, с левой стороны широкая лавка, а в правом углу небольшой иконостас. С освещением тоже негусто – пяток светильничков, аккуратно прикрепленных на металлических держателях к стенам, зажженная лампадка перед образами и массивный подсвечник на пять свечей на столе, и все.

Спустя мгновение я понял, в чем главное сходство этой светлицы, которую правильнее было бы назвать, исходя из убогого освещения, полутемницей, с кельей. Человек, сидящий за столом, не просто был одет в рясу. Он еще и внимательно читал какие-то бумаги. Ни дать ни взять благочестивый монах, предающийся после скудной вечерней трапезы любимому занятию – заполнению хронографа, а напоследок, словно десерт, прочтению собственного творения.

Вид у человека был благообразен настолько, что невольно хотелось подойти и произнести сакральную фразу: «Благослови, отче». Это если не знать, сколько у сидящего лжемонаха за плечами преступлений. Я знал, хотя и примерно. Впрочем, точного количества своих жертв не ведал и он сам. Когда речь идет о десятках тысяч, то упомнить невозможно. Словом, подходить за благословением я не стал, ограничившись обычным поклоном и приветствием:

– Здрав буди, государь.

Иоанн не сразу поднял голову. То ли и впрямь зачитался, но, скорее всего, делал вид. Зачем? Спросите что-нибудь полегче. Как я понял, этот венценосец всю жизнь старался кого-то играть. И хорошо, если хоть иногда он брался за исполнение положительных ролей – нежного супруга, любящего отца, мудрого законодателя, храброго полководца, заботливого царя, пекущегося о благе своих подданных. Жаль только, что добродетельные маски ему очень быстро надоедали, и тогда он их менял, после чего и начинались его забавы, к некоторому недовольству подданных…

– И ты будь здрав, князь Константино Монтеков, – наконец-то откликнулся сидящий. – Не обессудь, что принимаю тебя в столь тесных покоях…

«А что, в Грановитой палате ремонт? А Золотая на реставрации?» – так и подмывало меня спросить – интересно, насколько бы он удивился? Но я тут же оборвал игривую мысль – не время резвиться. Вот потом, когда я выйду отсюда… если вообще выйду…

– Присядь, фрязин. – Царь еле заметно кивнул мне на второе кресло, установленное напротив него.

– Благодарствую за дозволение лицезреть тебя, государь, – вовремя вспомнил я наставления Воротынского.

– Не гневаешься за вчерашнее? – И Иоанн еле заметно усмехнулся в бороду.

Вот оно! Ну, Костя, не промахнись. Закати ему, да смотри, чтоб влепить строго в лоб, промеж глаз, и так, чтоб хрустнула переносица. Давай, родимый! Только со всей серьезностью и убедительностью в голосе. Вспомни школьный театральный кружок и действуй, как учили.

– Во мне больше не гнев – страх был, государь, – простодушно ответил я и еще простодушнее добавил: – За тебя, царь-батюшка, перепугался.

– За меня?! – удивился Иоанн.

– За тебя, за тебя, – подтвердил я, радостно отмечая в душе это удивление и в то же время осаживая свое ликование, ибо время для него еще не настало. – Да так, что и слова молвить не мог, хотя и следовало бы.

– И что за напасть мне грозила? – недоверчиво прищурился царь, вопросительно склонив голову набок.

– Была в моей жизни одна встреча. Давно это случилось, очень давно, но до сих пор она перед моими глазами. Суровы были скалы, что встретили наш разбитый корабль, суров и ветер, который пригнал его к ним. Холодом веяло от тех мест. Смертельным холодом, – приступил я к живописанию своего приключения.

Трудился на совесть, а потому не спешил, стараясь описать все в мельчайших подробностях. Еще бы – от того, сумею ли я нарисовать достоверную картину якобы происшедшего со мной, зависела вся моя дальнейшая жизнь, точнее ее продолжительность, а потому следовало создать такое полотно, чтобы оно смотрелось перед моим собеседником как живое. Хорошо хоть, что у Иоанна вроде бы богатое воображение, все мне полегче…

– И тогда поведал мне оный кудесник, будто смерть моя приключится от некой жидкости, кою я выпью. А затем повелел закрыть очи и, возложа персты на мою главу, вопросил: «Что зришь ты, отрок, в туманной мгле?» И в тот же миг предстал передо мною вдали образ человека в красном, над коим парил загадочный двуглавый орел. Я испугался, ибо доселе, сколь бы ни путешествовал по белу свету, сколь бы ни странствовал по далеким странам и неведомым городам, ни разу не видал ни этого лика, ни диковинной двуглавой птицы. И когда я поведал кудеснику о своем видении, то он пояснил, что судьба моя связана с этим человеком, и стоит мне лишиться моего живота, как пройдет всего три седмицы и еще три дня, и человек, над главой коего парила эта странная птица, также скончается. Кончина же его будет долгой и вельми тяжкой, ибо тяжелы грехи его и долог путь к их искуплению.

– А лик? Ты сказывал, что лика не видел? – с мольбой в голосе выдохнул Иоанн.

Сейчас он сидел передо мной, как я успел с удовлетворением заметить, весь напрягшийся, словно струна. Побелевшие костяшки пальцев уперлись в столешницу, лицо бледное, как у покойника, губы трясутся, а в бегающих серых глазах не страх – дикий ужас и паника. Такое ощущение, что вот-вот сорвется с места и с воплем: «Караул! Убивают!» ринется бежать куда глаза глядят.

– Не видал, – подтвердил я. – Но это было тогда. Теперь же, после того как я попал на Русь и увидел тебя, государь… – Я, не договорив, сокрушенно развел руками. – К тому же и кудесник поведал, что, когда я узрю человека, с коим связана моя невидимая нить жизни, отчего-то соединившая нас, над его главой непременно будет витать сия странная двухголовая птица. Прости, царь-батюшка, но когда я увидел тебя сидящим на троне, то над тобой… – Я вновь развел руками и, потупившись, печально вздохнул.

– Стало быть, вечор я не твое – свое счастье на прочность пытал, – тихо произнес Иоанн.

«Лед тронулся, господа присяжные заседатели, лед тронулся!» – несколько раз возбужденно произнес великий комбинатор, радостно потирая руки.

Ликовать все равно было рано, но от сердца отлегло – кажется, подействовало. Вон как губы затряслись. Не иначе представил, что я помер, после чего наступила бы и его собственная смерть. Хорошо, что в последний момент я не стал сильно оттягивать срок. А ведь была мысль произнести «один год», но потом решил – многовато. Хватит с тебя, паршивца, и неполного месяца.

– А где живет сей кудесник? – встрепенулся вдруг царь.

Так-так. Не знаю, какая мысль пришла тебе на ум, дражайший самодержец, но чую – вредная она… для меня. Что же, развеем твои иллюзии и остатки надежд.