Джулия Баумголд - Алмаз, погубивший Наполеона

Роберт, слишком много о себе мнивший, чтобы заниматься коммерцией, все еще просил у губернатора денег.

Губернатора, продолжавшего управлять фортом и торговать алмазами ради того, чтобы не продавать большой алмаз, пока он не добьется своей цены, возмущал образ жизни сына. Как он и опасался, Индия привила Роберту вкус к роскоши. Вместе с алмазом он привез на родину привычку к обшивке из темного дерева и чтобы ему прислуживали. Он был заражен этим «ориентализмом». Англичане любят, чтобы за них все делали, и в Индии эта потребность разрасталась до невероятной степени. Однажды, во время визита Дауда Хана, Роберт сидел за обедом из шестисот перемен, после которого танцевали профессиональные танцовщицы. В Лондоне Роберт жил на Голден-сквер, имел кухарку и пятерых лакеев, карету и шестерку одномастных лошадей, транжирил свое состояние и состояние жены и не выпускал губернатора из поля зрения. Он по-питтовски не терпел ни противоречий, ни надзора.

Темные ветры дули над семейством губернатора. Начало сказываться многолетнее отсутствие Питта. В 1706 году Джейн Питт поехала в Бат и угодила в скандальную историю с каким-то мошенником, а может быть, и не угодила. Имело место только «дуновение непристойности», но этого оказалось достаточно. Питт прервал переписку, уменьшил ей содержание и поклялся никогда больше не видеться с женой.

Затем его младший сын Уильям умер от оспы в 1708 году. Оставаться в Мадрасе становилось все труднее и труднее. Словно какое-то проклятие тяготело над Питтом. За год до того Роберт прислал длинный отчет об огранке алмаза и сообщил об обнаруженных трещинах — невидимых трещинах вроде тех, что имели место в его семье.

«Что это за отвратительное место, что оно сказывается на вас всех? — писал в ответ Питт. — Неужели все вы пожали руку позору? — Он был в бешенстве и беспомощен в своем далеке. — Неужели когда-либо какая-либо мать, брат и сестры способствовали взаимному падению и разрушению больше, чем это сделала моя несчастная и проклятая семья?»

(Здесь я отмечу слово «проклятая».) В его семье ненавидели друг друга так, как могут ненавидеть только те, кому известны тайны друг друга.

Бриллиант отравил его жизнь и все еще не был продан. Кто совершает подобную ошибку, тот либо проглатывает ее и заболевает раком, либо извергает наружу в крике, громе и ссорах. Питт не ладил со своим советом и плохо справлялся с распрей между кастами правой и левой руки и в конце концов был отозван со своего могущественного поста.

До того как Питт покинул Индию, разразился скандал из-за происхождения камня, скандал, который так никогда по-настоящему и не стихал. В августе 1709 года некий лейтенант Ситон был приведен в комнату для совещаний в форте Сент-Джордж, где он обвинил губернатора во взяточничестве и покупке бриллианта в ущерб компании. Приговор суда был в пользу Питта, и Ситона, уже в качестве узника, отослали в Англию на следующем же корабле. И все равно вся Индия бурлила из-за этого камня, покинувшего ее берега восемь лет назад.

Опередив немилость, Питт покинул Индию в сентябре 1709 года на «Хизкоуте». Двенадцать лет при всевозможных меняющихся обстоятельствах он удерживал за собой этот драгоценный пост. В то же время Франция входила в суровую зиму 1709 года, время массового голода, когда Рона покрылась льдом и оливковые деревья замерзали на корню. Целые семьи голодали и умирали в своих хижинах, а король и его знать отправляли свои тарелки на монетный двор, переплавляли серебряную мебель и ели в Версале овсяный хлеб.

Несмотря на все предпринятые Питтом предосторожности хранить камень в тайне не удалось, и разговоры о бриллианте, крупном, как яйцо, шли по всему Лондону, по всей Европе. И неудивительно, ведь слухи о нем разошлись повсеместно, и его модели были разосланы повсюду. Настоящий бриллиант Питта провел последние три года в Гемпшире, в Стратфилдсе, в доме родственника губернатора, Джорджа Питта. Камень изъяли — не без затруднений — из сейфа, стоявшего в задней комнате конторы сэра Стивена Ивенса, который обанкротился.[27]

— Садитесь, Силла, — сказал император, неверно цитируя Корнеля, как он делает всякий раз, когда мы приступаем к диктовке, — и скажите мне, докуда вы дошли в вашей другой истории.

— Я так и сделал, а он спросил, по-прежнему ли я занимаюсь выдумками.

— О, разумеется, сир, должен признаться, я вообразил многие вещи и придумал многие слова, ибо не смог найти очень многих документов.

— Chi cerca trova,[28] — сказал он по-итальянски. — Но не здесь. Расскажите мне еще о бриллианте, — сказал он, шевеля кончиком сапога выветренные осколки известняка, поскольку в тот день мы устроились в беседке. Он сгреб небольшую кучку и вторгся в ее периметр клином камешков, которые толкал кончиком другого своего изношенного сапога.

— Вулканическое давление производит такие крупные алмазы глубоко в недрах земли, а потом они выталкиваются на поверхность, не так ли?

Я кивнул.

— Стало быть, в этом особую роль играют вулканы, потому что этот алмаз, как вы пишете, сотворен вулканом, а мы заключены на острове вулканического происхождения. Разве это не любопытное совпадение?

Розовые фламинго, выстроившись клином, направлялись к океану, и, пролетая над лавовым полем, окликали друг друга. Мы оба повернулись, чтобы взглянуть на них, словно то были последние птицы на земле.

— Начнем.

(Он не спрашивал.)

— Semper paratus, — сказал я, используя девиз моего фамильного герба, что означает «Всегда готов», когда мы вошли в дом. Стены его кабинета были испещрены пятнами черной плесени, островами неведомого мира.

После пяти часов скорописания почти без перерывов — только на то, чтобы расправить затекшие конечности и съесть то, что принес нам Али, — он наконец остановился. Я облегченно вздохнул и спросил, не устал ли он. В ответ он предложил мне приложить руку к его груди. Я не услышал никакого сердцебиения и отпрянул, как от ожога.

— Разве вы не видите, я прекрасно себя чувствую? Я создан, чтобы работать вот так. Не тревожьтесь. Мой пульс всегда замедлен. Давайте продолжим, потому что сегодня хорошо работается.

Так мы и сделали, пока я не опустил перо. Перед глазами у меня была сплошная чернота.

— Я не могу повторить. Из-за вас я потерял мысль, — сказал император. Но потом сжалился. — Откройте окно.

Все наши окна были á la guillotine,[29] верхняя половина закреплялась удерживающим ее болтом.

Я задернул то, что осталось от зеленых занавесок из тафты, и пятна синего вечернего света, проникшего сквозь дыры, легли на пол, как маленькие алмазы, напомнив мне о другой моей задаче.