Владимир Уткин - Вдоль Большой реки

«Наверное, туда и ездят колдун и старшие воины, – подумала Белка. – Наверное, там они и колдуют над оружием… Надо вывесить сигнал».

Утром колдун вместе с десятком воинов вышли в степь. Ходок пошел за ними, и сигнал увидел один Орлик. Он давно хотел повидаться с Белкой, но Ходок запрещал ему ходить к стойбищу, и Орлик терпел, хотя и чувствовал иногда, что терпеть уже больше не может.

Увидев сигнал, Орлик забеспокоился.

«Что же делать? Идти к Белке или ждать Ходока? А если Белке нужна помощь?»

Он больше не колебался. Ночь была дождливой и темной. Глухо шумел камыш.

«Никто ничего не заметит», – успокаивал себя Орлик, пробираясь по оврагу к озеру.

Было очень холодно. Намазав тело жиром, Орлик вошел в темную воду. Одежду и оружие он привязал к спине и поплыл под водой, изредка поднимая над поверхностью голову, чтобы глотнуть воздуха.

Когда его ноги коснулись дна, он пополз к берегу и, улегшись в камышах засвистел иволгой: раз, другой, третий. Белки не было.

Орлик снова посвистал и снова подождал, вслушиваясь в шум дождя.

«Наверное, дождь заглушает свист», – догадался он наконец.

Орлик встал, расправил шкуру и пошел, – медленно, плавно, как учил его Ходок, стараясь слиться с темнотой и раствориться в ней.

Стойбище спало. Сонно клевали носами караульные, укутавшись в шкуры. Орлик скользил между хижинами, обходя освещенные места, прячась в тени. Он почти добрался до хижины, возле которой видел Белку, как вдруг, зацепившись за какой-то ремень, натянутый над землей, с шумом повалился на кожаную стенку, обрушив одну из жердей, на которых она крепилась. И сразу же сонное стойбище ожило. Кричали женщины, визжали дети. В воздухе замелькали факелы. Орлик метнул копье в подбегавшего к нему воина, свалил дубиной второго и побежал обратно к озеру.

Плосколицые, выскочившие из освещенных хижин в густую тьму, видели плохо. Факелы чадили под дождем. В темноте плосколицые принимали своих за врагов. Трос воинов были убиты, несколько ранено.

Орлик бежал, увертываясь от копий, но факелы отрезали ему путь к озеру, и он снова начинал петлять между хижинами. А воинов становилось все больше.

«Иди навстречу врагу, этого никто не ждет», – вспомнил Орлик слова Ходока и бросился прямо на факелы. Чье-то копье оцарапало его грудь, чья-то дубинка выбила из рук копье, но он пробился и с плеском нырнул в воду, сопровождаемый градом копий, факелов, стрел.

Всю ночь гудело растревоженное стойбище. Всю ночь бродили вокруг стойбища возбужденные воины, метался по берегу озера Длиннорукий – лучший следопыт плосколицых, но Орлик был уже далеко в степи. Он не решился возвратиться в убежище. В далеком степном овраге он нашел яму в стенке и улегся в ней, укрывшись сухой травой и ветками.

– Это были разведчики Рыб, – сказал утром Белке помощник колдуна. – Только они смеют нападать на стойбище. Все погибли в озере, – добавил он хвастливо.

Белка молчала, опустив голову.

«Это был Ходок или Орлик, – сразу же догадалась она, – увидели сигнал и пришли. Пришли, чтобы погибнуть». Девочка заплакала. «Белка боится воинов Рыб», – решил помощник.

– Не бойся, – сказал он. – Скоро колдун и помощник сделают стрелы смерти. Тогда нам не страшны будут никакие враги. Даже если спасся кто-нибудь из разведчиков…

Безучастно посмотрела Белка на лошадиную шкуру, висевшую на шесте.

«Зачем она теперь? А если Ходок или Орлик спаслись? – затеплилась надежда. – Белка будет ждать, но недолго. А потом уйдет в степь. Пусть плосколицые убьют Белку. Пусть бросят ее в сердитую воду. Пусть…»

Она поправила шкуру и ушла в хижину.

Ночь прошла спокойно. Костры караульных горели теперь и на берегу озера. Воины, сидящие у огня, проводили девочку подозрительными взглядами. С мехом в руках она направилась к дальнему заливу и долго сидела у воды, вслушиваясь в шорох дождя.

Но так ничего и не услышала.

Печально возвращалась Белка в стойбище, вздрагивая от намокшей на дожде шкуры, волоча за собой наполненный водой мех.

«Ходок и Орлик, наверное, погибли. Если бы они были живы, они увидели бы сигнал и пришли бы. Схожу еще два раза, – решила она, – и уйду в степь».

Но уже на следующую ночь она услышала свист иволги.

– Где Орлик? – бросилась Белка к Ходоку, задыхаясь от волнения.

– Там, в степи. В овраге. Пусть лежит, – сердито буркнул Ходок.

– Он жив?

– Жив… Узнала?

Путаясь и повторяясь, девочка рассказала ему о своей догадке.

– Так, – задумался Ходок, выслушав Белку. – Значит, на острове. Хорошо. Пусть Белка ждет, когда снова засвистит иволга.

С рассветом он уже был на острове. Остров густо зарос камышом и кустарником. Ходок одобрительно кивнул: «Отличное убежище», – и пошел в глубь острова. Здесь кусты были вырублены, а посредине утоптанной площадки стоял высокий деревянный столб, густо вымазанный жиром и кровью. Грубо вырезанное лицо, раскрашенное желтой и черной краской, скалилось на Ходока тремя зубастыми пастями. Вместо волос на голове торчали клыки львов, собак, гиен. Ожерелье из человеческих черепов свисало до самой земли, а на земле валялись наконечники копий, ножи, скребки…

«Оружие врагов, – догадался Ходок, – его приносят в жертву».

Неподалеку от столба возвышался очаг, сложенный из почерневших от копоти камней, прикрытый тонкой каменной плитой с углублением посредине. Рядом с большим очагом стояли два маленьких.

«Зачем столько очагов?» – недоумевал Ходок, оглядываясь.

Он обошел весь остров и начал сооружать себе убежище в кустах. Выкопал ямку, переплел над головой ветки, закрыл щели травой. Несколько раз отходил от убежища, осматривал его и снова возвращался, чтобы поправить веточку или пучок травы. Подбил копьем жирного сазана и, поскольку разводить огонь не решился, съел его сырым. Потом забрался в убежище, спокойно заснул и спал, пока удары шестов о воду не разбудили его. Ходок потянулся, разминая затекшее тело, и начал наблюдать.

Первым к острову причалил плот с колдуном и его помощником. Помощник подтащил к очагу несколько мешочков и начал разводить огонь в очагах. А к острову приставали все новые плоты, и воины сгружали на берег мясо, мешки, наполненные чем-то, и пучки стрел, туго перевязанные кожаными ремнями. Разложили по краям площадки шкуры, и вождь со старейшинами уселись на них, а воины помоложе зажгли костры и принялись жарить мясо.

Быстро темнело. Площадка, освещенная ярким пламенем костров, была хорошо видна Ходоку.

Колдун отхлебнул какой-то жидкости из кожаного мешка и затянул длинную унылую песню, а старшие воины, передавая мешок из рук в руки, подтягивали ему.