Сокровища горы Монастырь - Михаил Иванович Ханин

– И ты, братик, пощелкай орешки! – сказала заботливая Соня, подавая Тише шишку. – И мамочке привезем орешков, и Лизе, и Данилке, и папочке. Вот столько!

Она широко развела ручонки в стороны. Отдохнув, пощелкав орешки, полакомившись смородинкой с растущих рядом кустов, Тиша с Митей ловко смастерили шалаш, натаскали на поляну гору хвороста и развели костер. Тиша обратил внимание на то, что лошади, отмахиваясь хвостами от слепней и комаров, испуганно фыркали, ржали и жались к шалашу.

«Медведь где-то рядом бродит», – догадался он. Мальчишке стало страшно, но он тут же успокоил себя мыслью о том, что медведи редко нападают на домашний скот и тем более на людей, даже в голодный год. А в оном кедры буквально ломятся от столь любимых ими шишек, да и дягиль с копеечником[6] хорошо уродились.

– А вот за мешками с орехами да за переметными сумами нужен глаз да глаз, – успокоившись, решил Тиша и принялся перетаскивать их поближе к костру. – А то раздерет оные косолапый и не оставит нам ни одной шишечки.

Потом они поужинали, попили чайку со смородиновыми листочками. Малышей тут же сморил сон. Тиша с Митей перенесли их в шалаш и укрыли тулупом. Возвратившись к костру, Тиша рассказал брату про рыскающего поблизости медведя, наказал не спускать глаз с мешков, переметных сум и исправно подбрасывать хворост в костер – любой зверь огня боится. Помешкав, он протянул ему старенькое ружьишко.

– В медведя не стреляй – только разозлишь. Тогда спасения никому не будет. Стреляй вверх, – предупредил он. – И не усни! Спать захочешь – сразу буди меня!

Поцеловав брата, Тиша залез в шалаш и прижался под тулупом к теплому Алешке. Он твердо знал, что эти два дня будут самыми счастливыми в его жизни. «Спасибо мамочке!» – успел подумать, засыпая, мальчишка.

Среди ночи его разбудил Митя, и они поменялись местами. Тиша ощутил необычайный душевный подъем и прилив сил после сна. Ежась от холода и прислушиваясь к испуганному ржанию лошадей, уханью филина и хрусту веток под лапами какого-то зверя, он принялся подбрасывать хворост в костер.

Было страсть как страшно. Время от времени мальчик швырял горящие палки на хруст сучьев. Косолапый (это был все-таки он), недовольно урча, иногда рыкая, отбегал подальше, но потом снова возвращался. И так всю ночь.

Когда рассвело, Тиша отошел от костра шагов на пятьдесят и наткнулся на вытоптанную за ночь преогромным медведем тропу. На ней хорошо виднелись следы-ямки от могучих лап зверя, преогромные кучи испражнений, состоящие из одной только скорлупы от орехов. Тропа представляла из себя преогромный круг. Похоже, косолапый всю ночь бегал вокруг мешков и переметных сум с шишками, но, слава Богу, так и не насмелился приблизиться к ним.

Позже, когда солнце поднялось повыше, Тиша разбудил братьев и сестренку. Они, даже Митя, едва шевелились после вчерашних трудов и езды на лошадях. Ровно мухи сонные. Мальчишка тут же взбодрил их рассказом про страшную ночь, преогромного медведя, показал им натоптанную за ночь тропу, преогромные следы-ямки и кучи дерьма из скорлупы от орехов.

Сон и усталость как рукой сняло, глаза заблестели азартом и радостью. Сияющий Митя помчался вприпрыжку по тропе.

– Ура! – приплясывая, кричал он. – Я сильный, как этот медведь, я ловкий, я хороший!

После завтрака старшие братья снова, хотя и без вчерашней прыти, полезли с бойками на кедры, а Соня с Алешей принялись собирать шишки в кучу. Гомон, смех, шутки, песни снова наполнили угрюмую чернь.

Зеленинская гарь

На последний перед скитом перевал Марьины поднимались под тревожный звон колокола. Наверху они остановились и замерли. В ските творилось что-то необычное. Ее жителей не было видно. Вокруг молельного дома сновали какие-то люди в необычных одинаковых кафтанах.

– Солдаты! – догадался Тиша, и счастье, два дня переполнявшее его, исчезло. Митя тоже насупился. От появления солдат они не ждали ничего хорошего. Ведь и Ишимская, и Елунинская гари, и Чумышские казни случились в оных пустынях именно после появления солдат. Соня с Алешей еще ничего не понимали и с любопытством таращили глазенки на людей в одинаковых кафтанах.

Тиша оставил их под присмотром Мити на берегу Зеленой и направил коня в воду. Выбравшись на другой берег, он соскочил с лошади и метнулся через рощицу к молельному дому. От него по округе разносился тревожный колокольный звон, торжественное пение и выкрики: «Сдавайтесь!»

Чуть позже он увидел молельный дом, солдат, которые окружили и держали его под прицелом, подняв ружья. Ни мамочки, ни папочки, ни Лизы с Данилкой, ровно как и иных жителей скита, мальчик и сейчас не увидел.

«Схоронились в молельном доме!» – мелькнуло у него в голове.

– Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, – неслось из него. Тиша в этом хоре различал и густой бас отца, и ангельские голоса Лизы с мамочкой, и звонкий испуганный голос Данилки.

– Сдавайтесь! – снова закричал один из солдат, наверное, атаман – Сдавайтесь, все равно не уйти!

К нему подскочил боярин в шляпе, черной накидке на плечах, рукой на привязи и что-то стал объяснять ему.

– Бугровщик! – ахнул, сообразив, Тиша. – Анисим!

– Бугровщик Анисим! – подтвердил кто-то, положив ему руки на плечи. – Он и привел сюда оных солдат.

Тиша обернулся – сзади стоял дедушка Савва Кривоногов.

– Не покоримся слугам антихриста, – твердо ответил атаману отец из церкви. – Умрем за древнее благочестие, примем второе крещение[7], но не сдадимся.

Атаман повелительно махнул рукой, и грянул залп. Из молельного дома послышались испуганные крики, стон, но ни пение, ни звон колокольный не умолкли. Следом в кучи хвороста и соломы из него полетели факелы и свечи. Повалил густой дым, потом хворост, солома, смоль, береста и сам молельный дом вспыхнули, как факел.

– Будь проклят, Анисим! – раздался из огня голос отца. – Будь проклят! Будь проклят!

– Яко Ты, Господи, упование мое, Вышняго положил еси прибежище твое, – пели в горящем амбаре мамочка с Лизой и другие жители пустыни. – Не придет к тебе зло, и рана не приблизится к телесу твоему…

Потом среди пения послышались кашель, крики, стоны, вопли.