Евгений Штейнберг - Индийский мечтатель

— Вот это хорошо! — обрадовался Лебедев. — Садись сюда, девушка, ешь вместе с нами. В этом нет ничего дурного.

Каверн села, но есть все-таки не стала. Голова ее была опущена; она не решалась поднять глаза на посторонних мужчин.

На краю неба появилась огромная медная луна. Засияли горы вдали. Стало светло, тихо и торжественно.

— Принеси вину, — попросил Герасим Степанович.

Сону стрелой помчался к фургону, где был сложен их багаж. Он знал, что Лебедев будет петь, а это случалось не часто.

Герасим Степанович осторожно перебирал струны. Он играл не так, как индийские музыканты, а по-русски, подражая звуку гитары. Помедлив еще немного, он негромко запел. Русские слова, задушевная и широкая русская мелодия звучали среди сияющей тропической ночи:

Выйду я на реченьку,Посмотрю на быструю.Унеси ты мое горе,Быстра реченька, с собой!

Он пел одну за другой милые ему песни: «Не белы снеги», «Ельник», «Зорюшку». А в заключение — ту, с которой были связаны лучшие дни его жизни:

Мой друг! С любезной расставаясь,Зачем «прости» ей говорить,Как будто, с жизнью разлучаясь,Тебе счастливым уж не быть…Не лучше ль просто «до свиданья,До новых радостей» — сказатьИ в сих мечтах очарованьяСебя и время забывать?В прелестну ночь, при лунном свете,Представить радостно себе,Что есть одна душа на свете,Кто вспоминает о тебе…

Кончилась песня. Все молчали. Кавери подняла голову и смотрела на артиста не отрывая глаз. Неподдельное восхищение светилось в ее глазах.

— Эта песня похожа на наши, — сказал Сону.

— Пожалуй, — согласился Лебедев, — немного похожа. Должно быть, потому, что она цыганская… Слова русские, а мелодия цыганская. Говорят, цыгане — родня индийцам.

— А о чем песня? — спросил Деффи.

— Как вам объяснить?.. — Герасим Степанович попытался перевести на английский. — Нет, Патрик! — махнул он рукой. — Получается чепуха. Совсем не то.

— Да, — подтвердил Сону, — песню объяснить нельзя.

— А я понимаю! — неожиданно сказала Кавери.

Она тотчас же встала и медленно пошла в сторону тонга.

Немного погодя отправился на покой и Сону. Лебедев с Деффи остались одни.

— «…есть одна душа на свете, кто вспоминает о тебе», — повторил Герасим Степанович и перевел по-английски. — Увы! — вздохнул он. — На всем свете нет такой души. Никто не вспоминает о нас с вами, Патрик!.. Но девушка, право, прелестна! Нравится она вам?

— Кавери? — Деффи подумал. — Да, она славная и по здешним понятиям — красавица. Но я к такой красоте равнодушен.

— А я напротив! — воскликнул Лебедев. — Видите ли, Патрик… Мне тридцать семь лет, я приближаюсь к порогу старости, но только один раз испытал я истинную любовь… Впрочем, — спохватился он, — не к чему вспоминать! Вряд ли вам интересно.

— Я никогда ни о чем не расспрашиваю, но если человек, которого я уважаю, сам рассказывает мне о своей жизни, я благодарю его и слушаю с величайшим вниманием.

— Хорошо, — согласился Герасим Степанович. — Рассказывать недолго… Однажды в Петербурге, на празднике у графа Орлова, я впервые увидел цыган. Говорили, что граф привез их из Молдавии. Вышли они на подмостки в своих пестрых одеяниях. Мужчины чернобородые, кудрявые, женщины осыпаны дешевыми побрякушками. Запели… Ах, Патрик, какая это была поразительная музыка! Все были чудесны, а особенно одна, девушка лет восемнадцати.

Не знаю, было ли у нее другое, цыганское имя, но все звали ее Варей… Никогда — ни прежде, ни после — я не слышал такого пения. А как плясала! Это и была моя единственная любовь. Она согласилась выйти за меня замуж. И знаете, я вовсе не хотел, чтобы она бросила свое занятие: ведь я же сам артист! Но хозяин хора Иван Трофимов побоялся потерять свою лучшую певицу. Донес, негодяй, графу Орлову! А цыгане были на положении крепостных… Граф приказал немедленно отправить Варю в одно из его имений близ Москвы, мне же было строго приказано не предпринимать никаких попыток увидеть ее… Все мне опротивело! Я покинул столицу, поступил на службу к одному знатному вельможе на юге России, затем уехал за границу… Вот и вся история! Как видите, ничего интересного… Больше я никого не любил. А девушку эту помню до сих пор… Кавери похожа на нее, это мне сразу бросилось в глаза.

Помолчав, Деффи сказал:

— Да, по всей вероятности, цыгане пришли в Европу отсюда. Некоторые ученые предполагают, что это одна из низших каст южной Индии, в которых особенно силен дравидский элемент.

— Возможно… — рассеянно откликнулся Лебедев. — Однако пора спать, завтра выедем на рассвете.

— Я лягу здесь, — сказал Деффи.

— А я пойду в помещение. На родине приятно было спать на воздухе в такие теплые светлые ночи, а тут все не могу привыкнуть. Насекомые, змеи… какие-то странные звуки… Покойной ночи, Патрик!

— Покойной ночи.

Герасим Степанович вошел в комнату, распахнул окно и улегся на постеленную заботливым Сону походную постель.

Кавери еще долго сидела одна, думая об удивительном чужестранце. Она никогда не встречала человека, похожего на него, никогда не слыхала ни таких речей, ни подобной музыки.

Бесшумно подошел Рангуин.

— Зачем ты ходила к ним? — спросил он.

Кавери не ответила.

— Думаешь, я слеп? Нет, я все вижу.

Девушка молчала.

— Тебя зовут Кавери, — продолжал заклинатель змей. — Люди говорят, что девушек, носящих имена рек, не следует брать в жены, ибо они изменчивы подобно течению реки.

Кавери усмехнулась:

— Ты мне не супруг, Рангуин, и никогда им не станешь. Что тебе в моей верности?

— Я знаю тебя с малых лет и люблю! — сказал Рангуин.

— Не могу ответить тебе тем же.

— Все равно иноземец не получит тебя.

— Ему этого и не нужно, — ответила девушка с грустной улыбкой.

— И не надейся! — упрямо повторил заклинатель. — Видно, ты еще не знаешь, каков Рангуин. Если я смог подчинить себе кобру, то…

— Ступай, Рангуин! — оборвала его Кавери. — Я хочу спать… — Она взобралась под крышу фургона.

Рангуин долго стоял неподвижно, устремив взгляд к небу, залитому голубым лунным сияньем. Губы его беззвучно шевелились.

— Что ты бродишь по ночам, словно бхут?29 — окликнул его незаметно подошедший Сону. — Чего тебе нужно от девушки?

— Я люблю ее и хочу взять в жены.

Сону пожал плечами: