Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 Всходствие чего, не долго думая, но спустя дни три по возвращении моем, собравшись и поехали мы с женою к нему в его деревню, отстоящую от Богородицка верст тридцать. Г. Стрекалов был действительно мне ради старался вместе с женою своею угостить нас всячески. Звали его Федором Григорьевичем, а жену его Натальею Андреевною, которая была также боярыня умная и благоприятная. Они не отпустили нас не только в тот день, но и на другой без обеда. И как г. Стрекалов нашел во мне человека со вкусом, с которым мог он говорить обо многом и обо всех почти материях, то не только выводил меня по всем своим садам и заведениям, но не мог со мною довольно наговориться, и мы расстались с ним как хорошие уже приятели. А с сего времени и началось у нас знакомство с сим всегда к нам благоприятствующим домом, и я дружбою и благосклонностию к себе господина Стрекалова был доволен, и был бы может быть еще и довольнее, если б, к несчастию, не был в дом его въезж и г. Верещагин с мытарками своими сестрами и не вредил нам тайными и коварными своими и ему клеветами и наговорами. Он сделался господину Стрекалову знаком по князе, и как он имел дар ко всякому подольститься и пред всяким принимать на себя вид ангела, то сие помогло ему вкрасться и к господину Стрекалову в любовь и в дружбу; однако, сколько мне казалось, то г. Стрекалов всегда умел различать людей с людьми и истинным достоинствам давать преимущество пред ложными.

 Возвратясь от господина Стрекалова, между прочими своими разными занятиями упражнялся я около сего времени в отделке нововыдуманной мною дневной иллюминации, которая, а особливо выдуманная и сделанная в прошпектавическом ящике, особливою приятностию своею утешала меня, как маленького ребенка, чрезвычайно; но и все ею не могли довольно налюбоваться, ибо, при смотрении на оную в стекло, казалось, что смотришь действительно на фейерверочной щит, горящий и составленной из селитряных свечек. А между тем и дело мое по «Сельскому Жителю» продолжало иттить своим чередом, и я около сего времени получил опять несколько писем от новых и благорасположенных ко мне корреспондентов. Чрез несколько дней после того удивлены и обрадованы мы были неожидаемым совсем извещением, что малютка сын мой Павел записан был уже в гвардию и получил уже паспорт с чином подпрапорщика. Как в тогдашнее время все детей своих, и даже в самых колыбелях, имели обыкновение записывать в гвардию, и всем тем, которые имели какой–нибудь случай в Петербурге или знакомство с управлявшим тогда преображенским полком майором, графом Федором Матвеевичем Толстым, производить сие было очень легко, то помышляли и мы давно уже о том же в рассуждении нашего сына; но как у нас не было никого в Петербурге коротко знакомых, то и сожалели о том, что не могли того сделать; но в сие время, без всякой нашей просьбы, старания и домогательства, помог нам до цели желания сего достигнуть тот самый г. Верещагин, которой втайне мне так злодействовал. Он не успел о желании нашем стороною узнать, как восхотел нам подслужиться и тем прикрыть все свои против меня злоумышления; и я истинно и по сие время не знаю, чрез кого и как удалось ему спроворить сим делом; но как бы то ни было, но сын мой чрез его посредство был в гвардию записан подпрапорщиком и получил помянутой паспорт.

 Легко можно заключить, что таковая его услуга была нам непротивна; мы благодарили его за сие искренно, и могу сказать, что сие примирило меня с ним и в сокровенных моих об нем мыслях. Но всего страннее было то, что в паспорте сем увидел я, что сын мой ошибкою вместо Павла назван Андреем, что и доказывало мне, что произведено было сие определение в службу через переписку и людей посторонних. Г. Верещагин, приславший ко мне сей паспорт, с поздравлением, сам того сначала не усмотрел, но узнав о том от нас, ахнул, и не долго думая, выпросил у нас сей паспорт назад, отправил его в Петербург и чрез несколько недель доставил нам другой с настоящим уже его именем и с чином уже каптенармуским, и тем, к вящему удовольствию нашему, услугу свою еще более усовершенствовал. Итак, с сего времени сын мой и считался уже в гвардейской службе и в отпуску из оной до совершенного возраста и для обучения наук.

 Но не успели мы сим приятным для нас происшествием несколько дней повеселиться, как с наступлением месяца августа полученное из шадской моей деревни известие вдруг опять весь мой дух возмутило и повергло меня в бездну забот, досад и огорчений. Отправленной туда поверенной мой уведомлял меня, что Пашков начал опять, и самым бездельническим и плутовским образом, без делания повесток и без принимания ни от кого споров, межевать, и наибеззаконнейшим образом не только всю степь замежевал за себя, но наглость и алчность его до того простиралась, что у всех наших соседей отхватил и отмежевал себе превеликое множество пашенной земли, засеянной их хлебом, и весь опой хлеб себе свез; а что всего важнее, отхватил и замежевал себе все то место, которое и нам от межевой канцелярии было продано, и что нам теперь не осталось ни одного клочка из всей тамошней обширной степи, и проданных нам 1,000 десятин отмежевать себе совсем негде; и что он, поверенной, узнав о сем межеванье, хотя выезжал на межу и предъявлял спор, но оной никак от него не приняли, а с межи его дубьем почти согнали.

 Вздурился я сие узнав и услышав, и не мог никак понять и надивиться тому, как может человек, из непомерной алчности к корыстолюбию так много себя забыть и произвесть такое наглое и совсем беззаконное дело и не сердился, а бесился, и на Пашкова, и на бездельника межевщика, и в неописанной досаде не знал долгое время, что делать и сообразиться с мыслями о том, что при таких обстоятельствах предприять и какие лучше меры употребить сего зла к уничтожению; а подоспевший на другой день и ездивший туда, и к нам оттуда заехавший, брат Гаврила Матвеевич, и рассказавший в подробности мне обо всех бывших там происшествиях, еще пуще меня смутил и растревожил; словом, я пылал тогда огнем и пламенем, и находился в такой душевной расстройке и состоянии, какого никак изобразить не могу.

 Несколько дней сряду я беспрестанно принужден был о сем думать и размышлять, и наконец другого и лучшего средства не находил, как скакать скорее в Москву и подать в межевую канцелярию челобитную с прописанием всех его прежних и нынешних бездельничеств и плутовства, и жаловаться на землемера, прося о учинении с ним по законам.

 Восприяв сие намерение и не долго думая, схватил я перо, и ну махать и сочинять челобитную; и как мне известно было, что межевая канцелярия о тамошней степи и ее положении и обо всех бывших с нею происшествиях, за неимением оной плана, не имела никакого понятия, то в немногие часы намахал превеликую и прямо резкую историческую челобитную, прописав в ней все бывшие издревле и в последующие времена с сею степью происшествия; а чтоб лучше можно было мне все положение оной и обстоятельствы объяснить, то сочинил и антрельной маленькой план оной и смежным с нею дачам и селениям, и не успел сего сделать, как велел готовить лошадей и в дорогу собираться, поелику я не хотел ни минуты медлить. По счастию, и равно как сие предвидя, испросил я у князя дозволение об отлучке от волости.