Юрий Смолич - Ревет и стонет Днепр широкий

Когда кое–как утихомирились, Примаков сказал:

— Отрапортуй им, Тимофей, как в пятницу ваши бородянские делили десять тысяч десятин графа Шембека. Только коротенько, одни факты, без агитации: народ же наагитированный по самое горло!..

И Тимофей Гречка рассказал.

Слушали его молча, сердито понурившись. Ведь у каждого осталась в деревне семья — на десятине, на морге, а то и совсем без земли, в батраках… А оно вон что творится дома на селе… Ведь мечталось — революция, новая жизни по справедливости, отвоюемся, дернемся домой и станем хозяйничать на земле, которой революция наделила.

Когда рассказал Гречка, как Вакула Здвижный — инвалид, ветеран царской войны, — на заду по земле ползая, прикрывал отступление и жизнь свою положил, казаки сняли шапки, чтоб почтить намять.

Гречка закончил так:

— И вот, братишки, понятное дело, я — матрос, вы — по сухопутью. Значится, разного, выходит, рода войск. Да одно и то же — солдаты мы все, под присягой люди. А кому присягали? Царю Николаю. За его распроклятую войну проливали кровь, буржуям и капиталистам на корысть, матери ихней из ста двадцати орудий!.. Керенскому потом присягали — затем, что надеялись: правда настанет теперь и нарежут крестьянам землю. А он, ирод, что? Базарное трепло, и всё тут! Ни тебе справедливости, ни тебе свободы совести, — разве ж это революция? А еще присягали кому? Генералу Корнилову присягали! Так он, сукин сын, смертную казнь нам вернул! Теперь на пару с атаманом Калединым поднял вооруженную руку против Совета Народных Комиссаров — только потому, что большевистские комиссары за мир и за землю крестьянам, ну, и фабрики — рабочим, понятное дело! А кому же мы присягнули теперь? Центральной раде! Вот она, ваша Центральная рада: хуже контры Корнилова, брехунца Керенского да самодержца Николки над людьми издевается… Кровь нашу проливает, в землю нас вогнать хочет…

Гречка не привык много говорить и потому мялся поначалу, однако потом как разошелся, уже и окончить не мог: должен был излить душу перед народом. Казаки не прерывали его, слушали с вниманием: Гречкины слова проникали им прямо в сердце. Но Примаков был начеку: только Гречка снова заговорил про землю, он и от себя ввернул словцо:

— Центральная рада как раз сейчас свой земельный закон готовит: не сегодня, так завтра утвердит его на сессии…

Казаки насторожились: всем интересно послушать, какой же будет земельный закон. В казарме стало совсем тихо.

Примаков бросил небрежно:

— Что ж, нечего сказать — демократический готовит Центральная рада чакон…

— Ну, ну? Какой же! Говори! — послышались нетерпеливые голоса.

— Забирает Центральная рада землю у помещиков…

— Забирает? Ишь ты! Хлопцы, слышали? Таки забирает…

— Забирает и — по–божески, по–христиански: не задаром, а наличными панам денежки выложит на стол — тысячи и миллионы…

— Ишь ты! Ов–ва! А где ж Центральная рада такие деньги возьмет? Это ж гора денег будет — на все помещичьи имения заплатить!..

— Миллионы и миллиарды! — Примаков поднял плечи и развел руками. — A взять ей где же? Негде ей взять. С народа тянуть будет — подати на крестьян и рабочих наложит: будет вам до смерти что платить — и детям вашим, и внукам, и правнукам…

По казарме прокатился гул.

— Шиш! А это видела! — закричали те, что погорячей. — Разве на то революция?

— Как для кого, — спокойно ответил Примаков. — Для Центральной рады, видно, как раз на то…

— А куда ж она, Центральная, ту землю поденет? — кричали любопытные. — Это ж земл, земл — вся страна!

Примаков опять пожал плечами:

— Известно, куда: людям продаст — вам же хлеборобам, крестьянам. Вы же ее и купите…

— Эк! Да откуда ж у нас деньги?

Примаков махнул рукой:

— А это у как знаете: нет у вас денег — будете без земли!

По казарме понеслись возгласы протеста и возмущения.

Примаков добавил еще:

— Не печальтесь! Деньги найдутся! Как думаешь Тимофей, у управителя Савранского или мироеда Омельяненко найдутся денежки?

Гречка только плюнул в сердцах.

Примаков кричал, перекрывая общий гомон:

— Вот так и будет: найдется полсотни Савранских и Омельяненок, и поделят они между собой — десятин по сто или по двести на брата — земли графа Шембека или графини Браницкой… «Демократическая, как видите, Центральная рада: большого пана снимет с земли — будет из него просто крупный буржуй, станет торговать–наживаться на те денежки или заводы ставить и прибыль получать. А вместо него сядут паны поменьше — зато полсотни, а то и сотня на место каждого большого пана — на вашем же, товарищи казаки, мужицком горбу…

Теперь уже Примаков, хоть и какой был у него голосище, перекричать их не мог. Казарма гудела, казарма ходила ходуном — даже стекла в окнам дребезжали.

Собственно говоря, на этом митинг и закончился. Необычный митинг — темной ночью, в самом сердце расположения врага, и полтысячи винтовок поблескивают рядами в козлах вдоль стены.

Под самый колец, когда казаки уже хватались за оружие, Примаков успел еще бросить:

— Вот какое государство буржуев и кулаков готовит Центральная рада!.. Вот за какую Украину хочет вести вас Петлюра против Советов Народных Комиссаров… Вот какие вы украинцы да казаки: буржуйские наймиты и кулацкие подпевалы…

Дальнейший ход событий точно соответствовал фантастическому плану Примакова. Казаки разобрали винтовки и прежде всего кинулись в помещение офицерского собрания, где в это время старшины полка «играли на гитаре и цедили водочку с девицами из города». Затем третий курень окружил корпуса первого и второго куреней. Офицеры–рядовые не успели даже взяться за оружие: тысяча белогвардейцев была разоружена в течение какого–нибудь часа.

Так миновала ночь.

А наутро третий курень, которой уже именовался «первым куренем червоного козачества» и избрал своим командиром «агитатора от Центрального исполнительного комитета» Виталия Примакова, — построился в колонну и зашагал в город. Впереди куреня шел полковой оркестр. «Интернационал» музыканты исполняли еще неважно — до сих пор их учили играть «Ще не вмерла» и «Не пора». Да не беда — червоные козаки выводили голосом пролетарский гимн, а флейты подтягивали песне. С пением «Интернационала» первый курень червоных козаков продефилировал по улицам — город только просыпался, горожане открывали окна, выбегали на балконы неодетые, несмотря на снег и мороз, и глядели, ошарашенные: что такое происходит на свете?

А курень прошел центром города и направился по Московской улице, прямо в заводские районы, на Петинку. Сотни красногвардейцев уже дали харьковские заводы и железнодорожные депо для борьбы против Каледина и Корнилова, но пролетарской революции все еще была мало: Центральный исполнительный комитет Украинской советской республики решил снова призвать харьковских пролетариев к оружию и влить их в первый курень украинского советского войска — сцементировать пролетарскими кадрами украинское красное казачество. Завтра курень должен был превратиться в полк.