Юрий Смолич - Ревет и стонет Днепр широкий

Глаза Лии повеселели: она первая передает Флегонту это радостное известие искрового телеграфа — в городе еще этого ни знают. Флегонт посмотрел на Лию с недоумением:

— Генеральный секретариат переизбран?

— Нет! Совершенно новый, другой! В противовес генеральному секретариату Винниченко и Петлюры! Его сформировал Центральный исполнительный комитет, избранный на съезде Советов, в противовес Централкой раде! Вот какова политика большевиков, Флегонт.

Флегонт вдруг взорвался:

— Политика! В противовес!.. А на деле? Все — политика? Все — в противовес! А то, что вы говорите со мной по–украински — это тоже только политика? Тоже только в противовес? Можете не насиловать себя! Пускай ваш Пятаков издаст декрет и объявит языком революции эсперанто!

Лия глядела на Флегонта одно лишь мгновенье. На лице еще была радостная улыбка, но глаза уже застилали слезы. Она быстро повернулась и пошла.

— Лия!..

Лия не оглянулась. Ее зеленое пальто, припорошенной на плечах снежком, ринулось в гущу народа. Вот его заслонили фигуры прохожих. Вот оно вынырнуло и мелькнуло еще на миг. И вот оно совсем скрылось в толпе.

— Лия, подождите!

Флегонт стоял. И смотрел, вслед. Грудь его распирало возмущение. Но в сердце — ножом — ударила боль. Зачем она ушла? Однако возмущение еще бурлило в нем. Ну и пускай!.. Правда, он раскричался здесь, как торговка на базаре, и наговорил такого… Но как же она может но понимать? И Данила почему не понял? Почему он тоже ушел!.. Кто–то толкнул Флегонта — он стоял посреди тротуара, Флегонт отступил в сторону, но и там на него наткнулся прохожий и обругал, чтоб не путался под ногами. Флегонт отступил еще. Лииного пальто уже не было видно в толпе на Крещатике.

Флегонт стоял посреди тротуара — его толкали, награждали бранью: люди спешили по своим делам. Трамвай, всползал вверх по Прорезной, гремел тяжелыми чугунными «шорами’”; трамвай, спускавшийся сверху к Крещатику, скрипел железными тормозами и надоедливо трезвонил как на пожар. Люди сновали мимо Флегонта вверх и вниз — прохожим не было до него дела. Тоска сосала сердце Флегонта. Данила свинья, что ушел! И Лии не над было уходит!.. И вообще не надо! Что не надо? А что надо? Марина тоже не знает, что надо… Флегонт чувствовал себя совсем одиноким. Словно все вокруг ненастоящее и он на свете… один…

ВОЙНА HE ОБЪЯВЛЕНА

1

Итак, этот исторический акт свершился.

Первый Всеукраинский съезд Советов в Харькове, состоявший из делегатов разогнанного Центральной радой в Киеве съезда Советов Юго–западного края и делегатов областного съезда Донецко–Криворожского бассейна, провозгласил Украину республикой Советов и избрал Центральный исполнительный комитет.

Положение на Украине теперь стало особенно сложным.

Ведь в каждом украинском городе был гарнизон, и в гарнизоне одни воинские части стояли за власть Советов, другие — поддерживали Центральную раду. Чуть не в каждом городе имелись вооруженные красногвардейские отряды, но так же точно чуть не в каждом городишке и селе действовали и отряды «вильных козаков».

И, быть может, самая сложная ситуация сейчас, когда возникло в Харькове советское украинское правительство — Народный секретдриат, — создалась как раз в Харькове.

Харьковский тридцатитысячный гарнизон состоял в основном из частей, верных Центральной раде, но именно в Харькове собрались и самые надежные советские части: 30–й полк, харьковские отряды Красной гвардии и русские вооруженные отряды, прибывшие из Петрограда, Москвы и Курска, с главнокомандующим Петроградским военным округом Антоновым–Овсиенко.

Но полевой штаб Антонов–Овсеенко, направленного Советом Народных Комиссаров на борьбу с контрреволюцией, имел специальное задание: противостоять выступлению с Дона войск атамана Каледина и генерала Корнилова. Антоновские группирования — под командованием Сиверса, Берзина и Ховрина — вместе с 30–м полком и харьковскими красногвардейскими отрядами Руднева вели военые операции под Курском и под Белгородом, под Чугуевом и Сажным, под Томашевкой и Синельниковом. В Харькове количественный перевес оказался у войск Центральной рады — и это ставило под возможный удар самое центральную украинскую советскую власть: гайдамаки и «вильные козаки» подходили уже к Лозовой, перерезали железнодорожный путь и под Люботином.

Части Центральной рады в Харькове необходимо было обезвредить во что бы то ни стало, и возможно скорей!

2

Руководство военными делами Народный секретариат Центрального исполнительного комитета возложил на Юрия Коцюбинского.

Виталий Примаков с головой ушел и пропагандистскую деятельность. Он выступал на всех митингах в войсковых частях; не пропускал ни одного многолюдного собрания харьковчан — рабочих, интеллигенции, студентов; но наиболее рьяно отдавался он литературной работе. Еще с третьего класса гимназии Виталий прославился тем, что в тетрадях по арифметике писал стихи, а вместо латинских экстемпорале — этюды в прозе для будущих, так сказать, больших полотен. По диктанту он всегда, имел только пятерки и мечтал поскорее дожить до седьмого класса, когда по программе гимназического курса словесности, после надоевших «переложений», проскочив через скучную схоластическую «хрию», получит право писать сочинении на «вольную тему». К сожалению, когда дело дошло до «сочинений», шестнадцатилетнему Виталию пришлось с гимназией распроститься и отправиться по этапу в ссылку в сибирское сельцо Абан… Своего любимого дела Примаков не оставлял и теперь; в его солдатском вещевом мешке кроме смены белья лежали только еще два предмета, тетрадь и карандаш. Примаков мечтал стать писателем. Таким, как его литературные кумиры — Антон Павлович Чехов, Владимир Галактионович Короленко или Михаил Михайлович Коцюбинский. Революция только начиналась, и Виталий решил наперед: увековечить своим пером историю революционной борьбы на Украине.

И вот между Юрием Коцюбинским и Виталием Примаковым, друзьями с малых лет, а теперь — руководителем по военным делам первого украинского советского правительства и руководителем массово–агитационной работы в масштабах целой республики, — произошел такой разговор.

— Виталий, — сказал Коцюбинский, — ты дорвался–таки до своего любимого дела: каждый день печатаешь статьи, фельетоны, а то и стихи в газете. Да и речей на митингам произносишь в день штук пять. Видно, наша «школа красноречия» пошла тебе на пользу, но…

«Школу красноречия» Коцюбинский с Примаковым организовали еще в четвертом классе гимназии — чтоб совершенствоваться в ораторском искусстве и овладевать «литературным стилем». Позднее, в пятом классе, кружковцы–гимназисты уже изучали «Капитал» и «Коммунистический манифест». В шестом уже руководили подпольными революционными кружками на черниговских фабриках.