Конструктор живых систем: С тобой и навсегда! - Алексей Птица

врезался в него, разорвавшись с оглушительным грохотом и выплеснув изнутри жгучее пламя. Освобождённый от инфернальной оболочки огонь охватил все надстройки корабля, и тот запылал, разгораясь с каждой секундой. С громким треском огонь подбирался к двигателю катера, пока не проник в него, и торжествующе зарычал, пожирая дизельное топливо.

Прошло несколько мгновений, и к небу поднялся чёрный жирный дым, сквозь который ярко взвилось пламя. Тут же произошла вспышка, а чуть позже до нас донёсся хлопок взрыва, разорвавшего пополам хлипкий катер. Все, кто находились на его борту, сгорели заживо, лишь некоторые успели броситься в воду, пытаясь спастись от смерти на берегу. Добравшихся до суши осталось всего трое, и все они оказались с ожогами, несовместимыми с жизнью.

Как бы там ни было, их успели допросить, я же не вмешивался больше ни во что, а просто ждал, когда всё это окончится. Болела голова от перенапряжения, болела щека и рука, получившие по осколку. Однако ждать пришлось долго, день клонился к закату, постепенно начало темнеть. Катер давно потонул, забрав с собой кучу тел, которые ещё предстояло поднять вместе с судном и опознать, но это уже не моё дело.

Когда совсем стемнело, мы вернулись в крепость, где я заночевал в одной из предоставленных для этого комнат, вместе с частью команды. А с утра за нами пришёл пароход и забрал в Павлоград, чтобы доставить в место расположения полка.

Прибыв на склад, я сдал винтовку, выдержав при этом долгое и весьма нужное ворчание начальника артвооружения полка, который придирчиво осмотрел оружие. От дальнейших расспросов и привлечения к материальной ответственности за порчу военного имущества меня спасло только то, что я вернул винтовку целой. Да, она оказалась грязной и потёртой, в нескольких местах сильно поцарапанной, но в целом оставалась боеспособной.

К тому же, опытный образец требовал скорее о себе отзывов, а не прямой целостности. Писать я не мог из-за раненой руки, пришлось диктовать текст писарю, что даже лучше для отчётности оказалось. Я описал, как работала винтовка при стрельбе, указав все выявленные недостатки и обратив внимание на положительные моменты. Да, она оказалась неплохой, хотя конструктивно я бы её улучшил, что и надиктовал писарю, а тот скрупулёзно всё записал.

Закончив с винтовкой, я сдал обмундирование на склад, переодевшись в свою одежду, сохранённую в каптёрке, и отправился в Павлоград. И вновь меня ждал госпиталь, в который уже раз. В целом же, я полностью выполнил свою задачу: никто из моей команды не погиб, а казаки Улагая, выбравшись из подвалов, уже фактически не требовали моей защиты, в дальнейшем никто из них серьезно не пострадал, отделались только тремя ранеными. Наверное, мне всё же повезло.

В госпиталь я отправился на военном грузовике. Восстание окончательно подавили, да оно оставалось уже только в Кроншлоте, и город встретил нас кардинальной уборкой: дворники и специально нанятые строительные рабочие расчищали завалы, разбирали баррикады и приводили в божеский вид захламленные в ходе восстания улицы.

Правда, не всё оставалось хорошо, ведь хоть Кроншлот вчера пал, а империя выстояла, но война с манчжурами ещё продолжалась. Впереди у империи намечались новые испытания, а мне бы хотелось просто спокойно доучиться. Тем временем мы доехали до города, я слез с грузовика, вместе с доктором и капитаном Первых.

— Тебе куда? — спросил меня капитан.

— В общежитие поеду.

— Какое общежитие, сначала в госпиталь, раны хоть и несерьёзные, но необходима качественная перевязка, да и потом приходить нужно.

— Я отвезу его в госпиталь сам, — вмешался в наш разговор доктор Преображенский.

— Как скажете, а я на доклад поеду, расскажу и опишу в подробностях, как всё произошло. Вы, доктор, молодец и здорово нам помогли, а что касается вас, Фёдор, то я даже не знаю, что и сказать, поэтому просто опишу, как есть, в своём докладе. А наверху решат.

— Спасибо! — сказал я и крепко пожал руку барону, только пожал не правой, а левой, правая ещё болела, да и неудобно пожимать руку перебинтованной ладонью.

— Всё, езжайте в госпиталь, лечитесь, да и доктору пора отдохнуть и помогать новым пациентам, их, к сожалению, будет ещё очень много.

— Да, командир, но нам пора, вон, я вижу, и извозчики появились, идёмте, юноша, — сказал доктор Преображенский и потянул меня за собой.

Поймав извозчика, мы уселись в коляску и отправились в ближайший госпиталь, адрес которого знал доктор Преображенский. Там я долго не пробыл, и когда меня заново перевязали и назначили лекарства, я сердечно распрощался с доктором и отправился в аптеку, купить всё необходимое, растратив на это большую часть из тех ста злотых, что нам выдали в качестве суточных перед штурмом.

Общежитие академии встретило меня пустотой, Пётр ещё не вернулся, занятия тоже ещё не начались, и поэтому я оказался предоставлен самому себе. Сходил пообедать в столовую, почитал книжку, поспал и стал думать, что делать дальше.

В канцелярии факультета мне сообщили, что занятия начнутся со следующей недели, а пока я совершенно свободен, а с учётом моих ранений, о чём мне в госпитале выдали справку, я и вовсе могу их посещать только через ещё одну неделю.

Обдумывая эту информацию, я вдруг вспомнил, что графиня напрямую мне сказала, что приглашает к себе в дом погостить и пообщаться со своей дочерью в любое удобное для меня время. А было ли мне сейчас удобно? Несомненно, осталось придумать, как оповестить их и напроситься в гости.

С одной стороны, мне очень неудобно так поступать, с другой же, а чего уже стесняться? Я даже с Женевьевой целовался, и подозреваю, что её мать, как минимум, об этом догадывалась и, как максимум, не мешала. Решено, надо ехать! А для того, чтобы оповестить графиню, нужно ей позвонить.

«Хотя, нет, — размышлял я вслух, — позвонить сложнее, ведь номер я не знаю, а скажут его на телефонной станции или не скажут — неизвестно. Придётся отбить телеграмму, так надёжнее». Не теряя времени и боясь передумать, я тут же направился на телеграф, где и отбил короткую, как выстрел, телеграмму в адрес графини Васильевой, не Женевьевы, а её матери, Натальи Васильевой.

«Прошу соизволения посетить вашу семью по ранее полученному вашему приглашению. С уважением, барон Фёдор Дегтярёв». — гласил текст моей телеграммы.

Выйдя из здания почтового телеграфа, я нечаянно вспомнил о Лизе, но образ бедной и, наверное, доброй девушки, к сожалению, никак не тронул моё сердце. Душу, быть может, а вот сердце уже навсегда оказалось занято другой. Увы, Елизавета и не пыталась особо заинтересовать меня в