Обманувшая смерть - Ковалев Анатолий Евгеньевич

– Перелом в ходе эпидемии, слава Богу, наступил, – отчитывался Дмитрий Владимирович, – число жертв с каждым днем сокращается. Вы, Ваше Величество, помогли Москве воспрянуть духом, выстоять в самые страшные для нее дни. Москвичи будут вам бесконечно за это благодарны. Однако оставаться долее в городе, подвергая свою жизнь опасности, было бы весьма опрометчиво с вашей стороны…

После прогулки Николай распорядился послать гонца в Тверь с приказом приготовить к его приезду дворец покойной сестры, великой княгини Екатерины Павловны. Именно в Твери решено было устроить карантин для всей императорской свиты перед возвращением в столицу.

Войдя в кабинет Евгения, Вилим остановился у притолоки и кашлянул, желая привлечь к себе внимание. Шувалов обернулся не сразу. Он сидел за рабочим столом и что-то писал. Наконец, положив перо на испачканное чернилами зеленое сукно, Евгений обернулся.

– Тебя не дозовешься, – сказал он сумрачно, впрочем, без гнева. Вид у него был подавленный и усталый, глаза погасли. За две с лишним недели, проведенные в московском особняке, он заметно постарел. – Где ты бегаешь, позволь узнать?

– Госпожа графиня меня отсылали с поручением, – вновь откашлявшись, сообщил Вилим.

– Матушка? – безучастно проговорил Евгений. Он смотрел мимо своего верного слуги, куда-то в стену. – Она, конечно, здесь полная хозяйка, да и в деревне тоже… Я ничего этого не приобретал своим трудом и не имею права распоряжаться ее имуществом. Но хотелось бы, чтобы она хоть моего камердинера мне оставила! Тебя нет ни утром, ни вечером, из-за каждого пустяка приходится ждать по часу!

Последние слова он произнес довольно желчным тоном. Вилим приблизился с видом самым загадочным и многозначительным.

– Так ведь, господин граф, ваша матушка и посылает меня с поручениями, которые касаются вас! Мало ли в доме слуг? А довериться она могла только мне!

– Да ты, плут, один стоишь всех слуг на свете! – заметил Шувалов, отворачиваясь и вновь берясь за перо. – Что за поручения такие? Верно уж, секрет?

– Ах, какой секрет, господин граф! – радостно подтвердил Вилим. – Никак не могу сказать, не велено, слово давал госпоже графине!

– Да я ничего и не выпытываю…

Евгений медлил над исписанным листом, скользя по нему взглядом, словно не узнавая собственного почерка. Внезапно одним гневным движением пальцев он смял бумагу в комок и швырнул в угол. Вилим проводил полет бумажного комка взглядом пса, которому бросили мячик, но остался на месте.

– Куда хотя бы ходишь, скажи? – осведомился Шувалов, беря из стопки чистый лист. – Или это тоже страшная тайна?

Фигаро на миг задумался. Затем на его губах появилась плутовская тонкая улыбка.

– Об этом госпожа графиня со мной не говорила… – протянул он. – Наверное, могу вам сказать… Тут, недалеко, к отцу Кириллу хожу. Да вы помните его!

– К священнику?! – откинувшись на спинку кресла, Шувалов изумленно поднял брови. – Так-так… Богомольцем ты вряд ли заделался, да и ходишь по матушкиным поручениям, которые касаются меня… И это страшная тайна… Все ясно! Матушка вновь хлопочет о моей женитьбе?

Вилим ничего не ответил, лишь прикрыл рыжие ресницы, что могло означать и «да», и «нет».

– Надо с ней поговорить! – уже всерьез осердясь, Шувалов поднялся из-за стола. – Эти ее затеи с женитьбой могут обернуться крупным скандалом! Да и… Поздно мне о женитьбе думать.

Его взгляд невольно скользнул в угол, туда, где лежал комок смятой бумаги. Вилим, от чьего внимания ничто не укрывалось, глянул туда же.

– Матушка ждут вас чай пить, – почему-то шепотом сообщил он.

– Сейчас иду… – Евгений отвечал механически, все еще глядя на смятый лист, словно с чем-то навсегда прощаясь. В его взгляде застыла тоска, в углах рта пролегли морщины, старившие его лет на десять. – Знаешь, Вилимка, в последнее время я что-то завидую людям, которые пьют до забвения всех чувств. Они хоть на время могут забыть свое горе… И то зло, которое причинили близким…

– Упаси вас Боже от этого, барин! – очень серьезно ответил камердинер и перекрестился.

Стоило хозяину ступить за порог кабинета, Вилим метнулся в угол, и, подхватив с ковра комок бумаги, сунул его в карман ливреи.

Графиня ждала сына в столовой, сидя за самоваром и без всякой нужды поправляя стоявшие перед ней вазочки с печеньями и вареньем. Она заметно нервничала и отчего-то была наряжена: на седых волосах красовалась кружевная наколка, которой Евгений не видел много лет, у ворота обычного черного платья, в котором ходила Прасковья Игнатьевна, сверкала давно не вынимавшаяся из шкатулки фамильная брошь. Но Шувалов, садясь за стол напротив матери и здороваясь с ней, ничего не заметил.

После обычных приветствий и расспросов о здоровье наступила тишина, нарушаемая лишь легким посвистом маленького серебряного самовара. Темнело, и на обоих концах длинного стола горели свечи в больших парадных канделябрах, вынутых сегодня из кладовой и начищенных до блеска. Шувалов, равнодушный ко всем проявлениям комфорта, не замечал и этого новшества. За окнами столовой чуть шелестели старые липы разросшегося сада. У дверей, скрестив на груди руки, стоял верный Вилим, с которым графиня то и дело обменивалась вопросительными взглядами. Другой прислуги не было видно и слышно, большой дом словно вымер.

Наконец Прасковья Игнатьевна решилась. Подавая Евгению вновь налитую чашку чая, она проговорила, поправляя брошь у ворота:

– Друг мой, не находишь ли ты, что этот стол уж слишком велик для нас двоих? Взгляни… – Она обвела его взглядом из конца в конец, от канделябра до канделябра. – Здесь мы прежде, когда твой отец был жив, давали званые обеды, гости у нас бывали… Пусть и не часто, а все же… А теперь сидим мы с тобой вдвоем, словно на кладбище, на могиле.

– Стол, маменька, можно и переменить на меньший, – рассеянно отвечал Евгений. – Жизнь переменить труднее. Кто я теперь? Ссыльный. Мне и так-то полагается в деревне сидеть, а не в Москве. Какие уж тут гости, помилуйте… Да и холера.

Вновь наступило молчание. Слышалось лишь тонкое позванивание ложечки о стенки чашки – Евгений помешивал чай. Он смотрел на скатерть, словно видел на ней не вышитые гладью узоры, а нечто иное, видимое лишь ему одному, и, по всей вероятности, очень печальное. Углы его рта опустились вниз. Вилим у двери кашлянул довольно громко и внушительно. Прасковья Игнатьевна не выдержала и вновь обратилась к сыну:

– Не могу я на тебя смотреть! Сам на себя не похож! Что ты от меня скрываешь? Что случилось? Ты и в деревне-то весельчаком не был, а как вернулся из Питера, стал сам не свой!

– Скрывать мне нечего, маменька, – пожал плечами Евгений. – А если я невесел, так это касается лишь меня одного. И что я хотел вам сказать, маменька… Оставьте лучше всякие планы насчет моей женитьбы! Нечего затевать то, что обречено на неудачу.

– Отчего на неудачу? – тревожно спросила графиня.

– Какой я жених? Кто за меня пойдет? – Евгений криво улыбнулся. – А если бы и увлеклась мной случайно какая-нибудь девушка, неопытная, юная, горячая…

– Да, если бы увлеклась?! – эхом вторила Прасковья Игнатьевна.

– Я должен был бы остановить ее первый порыв, чтобы не сломать ей жизнь! – решительно закончил Евгений.

Вилим укоризненно покачал головой. Прасковья Игнатьевна всплеснула руками:

– Да отчего же непременно сломать?! Разве ты урод какой-нибудь, старик, изверг или тиран?! Или, боже упаси, пьяница распутный? Разве тебя уж и полюбить нельзя?

Евгений горько улыбнулся, глядя на мать:

– Нет, маменька, нет. Всяк сверчок знай свой шесток. Молодость, здоровье, удача – все в прошлом. Теперь я нелюдим, бирюк-помещик, да еще в ссылке. Вот снимут карантины, сразу же отправлюсь в деревню, и тогда уж до конца своих дней оттуда не выеду. Будем с Кашевиным водку пить да зайцев гонять. Виноват я перед ним, кстати. Второй месяц он без документов сидит из-за меня. Паспорт-то у него Вилим отнял, у пьяного, чтобы мне в Питер под чужим именем ехать, а все ваши затеи с женитьбой, маменька!