Джеймс Купер - Майлз Уоллингфорд

— Должно быть, что-то случилось с Грейс! — воскликнул я, хотя в горле так пересохло, что я едва смог выговорить эти слова.

— Кто или что еще может теперь занимать наши мысли, Майлз? Я ни о чем другом не могу и думать и постоянно помню о том, что мой родной брат погубил ее!

Что я мог ответить на эти слова? Я так тревожился о моей сестре, что не сделал даже попытки возразить Люси, чтобы умерить боль, которую причинял ей скверный поступок Руперта.

— Грейс стало хуже вследствие этой злосчастной встречи? — спросил я и понял, что знаю ответ.

— О! Майлз, какой разговор был у нас с ней нынче днем! Она говорит подобно небесному созданью, как будто уже не принадлежит этому миру. Между нами нет больше тайн. Она с радостью избежала бы разговора о том, что произошло между ней и Рупертом, но мы зашли уже так далеко, что я могла спросить ее и об этом. Я полагала, что это успокоит ее, а я сумею придумать, как облегчить ее страдания. Думаю, первое мне удалось, потому что она теперь спит.

— А Грейс не говорила о том, что ты можешь поведать и мне ее печальную повесть?

— Это поистине печальная повесть! Майлз, ведь они были обручены с тех самых пор, как Грейс минуло пятнадцать лет! Обручены недвусмысленно, то есть их договор был облечен в ясные слова, это были отнюдь не намеки и обещания, которые могут быть приняты за действительный договор при такой близости, как у них.

— Боже мой! А как же столь ранняя и длительная помолвка расстроилась?

— Ее расторг Руперт, и лучше бы ему умереть, чем предать себя, предать моего бедного отца, меня, всех нас, Майлз… и потерять право называться мужчиной. Все произошло так, как мы и предполагали: ему вскружила голову йclatnote 19, которая сопровождает Мертонов в нашем провинциальном обществе, а Эмили довольно эффектная девушка, по крайней мере для тех, кто привык к нашим скромным обычаям.

Увы! Люси не подозревала тогда — с тех пор она смогла убедиться в этом, — что «эффектных» девушек гораздо чаще можно встретить среди людей нашего «скромного» звания, нежели в кругу тех, кого считают высшим обществом. Но Эмили Мертон держала себя несколько менее естественно, чем было принято среди манхэттенских дам того времени, а именно это и подразумевала Люси, которая всегда весьма скромно оценивала свои достоинства и слишком охотно признавала за другими все добродетели, какие только можно было им приписать.

— Я вполне понимаю, какое значение наше светское общество придает знакомству с англичанами и английским чинам, — ответил я, — но мне все же не кажется, что Эмили Мертон занимает такое высокое положение в обществе, что Руперту Хардинджу непременно нужно нарушить данное им слово, чтобы добиться привилегии принадлежать ей или ее семье.

— Вероятно, дело не только в этом, Майлз, — возразила Люси мягким, трогательно-доверительным тоном, — мы знаем друг друга с детских лет, и, каковы бы ни были несовершенства того, кто так дорог мне, того, кто, я надеюсь, не утратил и твоих симпатий, мы с тобой по-прежнему можем положиться друг на друга. Я буду говорить с тобой откровенно, ибо твердо верю в твое дружеское расположение и полагаюсь на твое благородство так же, как на благородство моего дорогого отца; здесь не должно быть тайн между нами. Не может быть, чтобы такой мужественный, такой справедливый и, вне всякого сомнения, правдивый человек, как ты, мог так долго близко знать Руперта и не замечать, что в его характере есть явные изъяны.

— Я давно знал, что он непостоянен, — ответил я, не желая при Люси слишком сурово критиковать ее брата, — вероятно, к этому можно добавить и то, что, как я полагал, он придает слишком большое значение моде и прислушивается к мнениям света.

— Нет, Майлз, поскольку мы не можем обманывать себя, так давай не будем и пытаться выполнить эту неблагодарную задачу — обмануть друг друга, — ответила Люси, но ей стоило таких усилий выговорить эти слова, что я невольно напряг слух, дабы уловить все, что она говорила. — У Руперта есть гораздо более ужасные пороки. Он корыстен и не всегда бывает правдив. Одному Богу известно, сколько слез я пролила из-за этих его черт и какую боль они причиняют мне с самого детства! Но мой милый, дорогой отец не придает им значения, или, вернее, видя их, он не теряет надежды; тяжело родителю поверить, что его чадо неисправимо.

Я не хотел, чтобы Люси продолжала говорить об этом, ибо ее голос, ее лицо, да и весь ее облик свидетельствовали о том, каких неимоверных усилий ей стоило сказать о Руперте пусть то немногое, что она сказала. Я давно знал, что Люси не питала к брату должного уважения, но она никогда раньше не обнаруживала этого ни словом, ни другим образом, который был бы заметен человеку, знавшему брата и сестру не так хорошо, как я. Я понимал: Люси чувствовала, что ужасные последствия поведения ее брата, которые она предвидела, давали мне право рассчитывать на ее искренность, и она жестоко страдала, стремясь сделать все возможное, чтобы смягчить удар, нанесенный нам ее недостойным родственником. Было бы невеликодушно с моей стороны допустить, чтобы эти муки длились еще хоть мгновение.

— Избавь себя и меня, дорогая Люси, — поспешно сказал я, — от всех объяснений, кроме тех, без которых я не смогу постигнуть истинного положения моей сестры. Признаюсь, я все же хотел бы понять, как Руперт умудрился подыскать объяснения и оправдания для расторжения помолвки, которая длилась четыре года и которая, должно быть, была источником глубокого, безграничного доверия между ним и Грейс.

— Я как раз собиралась рассказать об этом, Майлз; когда ты услышишь мой рассказ, ты все поймешь. Грейс давно чувствовала, что Руперт благоволит к Эмили Мертон, но они не объяснялись друг с другом до тех пор, пока Грейс не собралась покинуть город. Тогда она поняла, что пришло время узнать правду; однажды, после какого-то незначительного разговора, твоя сестра предложила Руперту освободить его от обязательств перед нею, если у него имеется на то хоть малейшее желание.

— И что же он ответил на предложение, которое было столь великодушным, сколь и чистосердечным?

— Я должна отдать должное Грейс, Майлз, все ее слова были проникнуты величайшей нежностью и любовью к моему брату. Все же я не могла не увидеть истинного смысла того, что произошло. Сначала Руперт сделал вид, будто Грейс сама пожелала расторгнуть помолвку, но здесь, как ты понимаешь, ее чистосердечная и искренняя натура не позволила ему преуспеть. Она не пыталась скрыть, что станет глубоко переживать перемену своего положения и что от этого зависит счастье всей ее жизни.

— О, как это похоже на них обоих — на Руперта и на Грейс, — хрипло пробормотал я.