Эрнест Медзаботт - Иезуит

— Нет… ох! Нет… напротив… Но что хотите, слыша от вас, что Бомануар ваш друг — ха-ха, я не могу удержаться от смеха, извините меня!

Лицо Франциска еще больше нахмурилось.

— Сударыня, — сказал он коротко и резко, — я вас прошу воздержаться от подобных неприятных замечаний в адрес человека, которого я люблю и уважаю; это один из первых дворян Франции.

Графиня моментально сделалась серьезной.

— Простите меня, сир, — сказала она с достоинством, — но мне кажется, что христианский король не может иметь верного и милейшего друга… гугенота.

Франциск был поражен. Он всегда боялся и презирал еретиков. В своих любовных похождениях он не делал никогда разбора. Ему было безразлично: поддавалась ли его ухаживаниям гражданка, крестьянка или просто потерянная женщина самого низкого сорта; но он умер бы от страха и ужаса, если бы знал, что дотронулся до еретички и, не задумавшись, предал бы ее сожжению как последовательницу Кальвина или Лютера.

И вдруг из розового ротика графини де Брезей раздалось такое страшное и опасное для Бомануара обвинение его в ереси! Против подобного обвинения ничто не могло спасти человека: ни высота рода, ни чин, ни военная храбрость. Тот, которого обвиняли в ереси, рано или поздно, но должен был ожидать строгого суда.

Инквизиция, появившаяся сначала в Тулузе, быстро распространилась по всей Франции и не щадила намеченных ею заранее жертв. Если же принцы королевской крови, подобно Конде, избегали ее, то не по своему высокому роду или положению, а только потому, что были сильно вооружены и укреплены в своих замках и, таким образом, составляли настолько крепкую кость, что она приходилась не по зубам воинам веры. Именно это слепое, настойчивое преследование, без различия сословий или положений, заставляло дворян и граждан-кальвинистов браться за оружие для защиты свободы своей веры и сделало прекрасную Францию несчастной и проклятой страной.

Обвинение в ереси Бомануара произвело сильное впечатление на суеверного Франциска. Последствие этого обвинения, хотя и без доказательств, по одному простому подозрению или капризу, уже губило человека.

— Еретик! Бомануар еретик?! — проговорил король неуверенным тоном. — И вы в этом вполне уверены, Диана?

— Уверена ли я?! Не он ли вместе со своим другом Конде заседает в тайных собраниях гугенотов в окрестностях Парижа? Разве не он запретил доминиканцам, посланным от святого отца папы проповедовать на своих землях и собирать от его вассалов деньги за индульгенции?

Эти факты были уже плодом фантазии самой графини. Эта вновь принятая союзница в общество Лойолы отлично знала, по правилам своего господина, что клеветать всегда хорошо, ибо всегда что-нибудь останется.

— Неужели это правда? — воскликнул монарх. — Все мне изменяют: идут спасать других, между тем как они сами должны быть судимы. Ах, Бомануар! Ты думаешь спасти другого из тюрьмы, когда сам должен быть не меньше наказан!

В это время слуга короля, Тасмин, постучал в дверь и спросил, не угодно ли будет королю принять великого констабля де Монморанси.

— Монморанси здесь?! — заволновался король. — Но если он увидит вас со мной, графиня, он может предположить…

— …самые невероятные вещи, — продолжила она совершенно спокойно. — Тем не менее, Франциск, вам необходимо принять его, так как он может дать важные разъяснения…

— Пусть будет так, как вы хотите, Диана, — сказал король. — Тасмин, попроси герцога де Монморанси войти!

Минуту спустя на пороге комнаты появилась статная и строгая фигура старого герцога. Он низко поклонился королю и вежливо поцеловал руку Диане, не показывая, между тем, ни малейшего удивления тому, что он видит ее здесь. И, пользуясь правами своих лет и чина, сел.

СОЮЗ ЗЛОДЕЕВ

— Итак, мой верный слуга, — сказал Франциск, — у вас, должно быть, есть известие, которое настолько серьезно и важно, что не терпит замедления?

— Вы угадали, король. Я должен вам сказать, что… был заговор отнять у вас корону.

— У меня? — вскричал король с насильственным смехом. — Интересно, кто это имеет такую смелость, чтобы посягнуть на мою корону, которая оберегается моей шпагой?

— Кто? Во-первых — ваши двоюродные братья: де Конде и де Бурбон, а во-вторых — гугеноты.

— Гугеноты! — произнес король, на самом деле гораздо более испуганный, чем он казался. — И вы думаете, что они решатся на такое злодейство?

Монморанси резко и презрительно пожал плечами и грубо сказал:

— Какой вы странный, король. Вы, христианский король, который жжет этих гугенотов, сажает их в тюрьмы, пытает их и называется их мучителем и притеснителем, вы хотите, чтобы они любили вас?! Вы ищете их смерти, а они ищут вашей! Это очень понятно.

— Что же вы хотите, — сказал угрюмо король, — чтобы я позволил распространяться чуме ереси по моему царству и позволил ей вселять презрение к церкви и неповиновение королю? Неужели вы осмеливаетесь сделать мне подобный совет?

— Я ничего не могу от вас требовать, а также не могу давать вам советы. Вы желаете уничтожить гугенотов? Дайте мне приказ, и я уничтожу их, как собак. Хотите оставить их в покое? Оставляйте. Это уже не мое дело. Столько лет я вам повинуюсь, и, поверьте, на старости лет не стану менять своих привычек.

Эта гордая и резкая откровенность де Монморанси была не более и не менее как хитрость. Он прекрасно знал, что его грубые манеры имели большое влияние на короля; и действительно, у Франциска не хватало смелости узнать под солдатской простотой глубокого хитреца.

— Но, может быть, ложные предуведомления ввели тебя в заблуждение? — заметил скромно король. — Заговор такого рода не открывается так внезапно…

— Это хорошо… он до тех пор не поверит, пока не услышит пушечную пальбу… — сказал про себя тихо констабль, но настолько громко, чтобы король мог слышать. И, повернувшись к Франциску, он уже громко добавил: — Если вы так недоверчивы, король, то, что вы скажете насчет вчерашнего собрания в пещерах де Монмартр отлученных от церкви под председательством принца де Конде, маркиза де Бомануара и еще одной замаскированной черной личности, которой они оба оказывали почести?

— Черная замаскированная личность! — вскричал король. — А вашей полиции, констабль, не удалось узнать, кто это был?

— Стоит ли моей полиции стараться, — грубо ответил констабль, — открыть правду, когда она находит господ, которые отказываются верить?..

— Это уже слишком, Монморанси!

— Ах, государь! Вы знаете, что я человек не придворный, я говорю откровенно. Если моя манера говорить вам не нравится, скажите, кому я должен передать шпагу констабля и час спустя, довольный и счастливый, я буду на пути к моему герцогству.