Александр Дюма - Олимпия Клевская

— В фойе! — воспламенился Баньер. — В фойе актеров и актрис!

— Да, там, сударь, вы изложите во всех подробностях то, о чем неуместно упоминать здесь, и, быть может, дадите нам добрый совет.

— Да, да, идемте! — торопили послушника женщины, повиснув на его руках, и вся труппа разделилась на две части: первая тянула его наверх, вторая подталкивала сзади.

IX. ФОЙЕ

Баньер, надо отдать ему должное, героически сопротивлялся насилию, но что он мог поделать? Его потащили, а вернее сказать, понесли в актерское фойе как живое подтверждение роковой новости.

И вот при полном стечении труппы, уже подготовившейся к представлению, бедному молодому человеку пришлось не только в подробностях пересказать то, что случилось несколько минут назад, но и в качестве необходимого предисловия к фатальному событию, приведшему в отчаяние всех присутствующих, передать подробности состоявшегося накануне визита Шанмеле в часовню иезуитского коллегиума и разговора, имевшего там место.

Это повествование, пронизанное волнением более чем понятным, если вспомнить, что нашего послушника еще снедала лихорадка его собственного бегства, окружало жаркое сияние светильников, опьяняли прикосновения, духи и дыхание комедианток, так что уже через минуту он сгорал в пламени, по сравнению с которым огненный ветер из адской печи, приводивший в такой ужас Шанмеле, показался бы лапландским бризом, — это повествование произвело на всех присутствующих самое удручающее впечатление.

— Сомнений нет, выручка потеряна! — уронив в отчаянии руки, промолвил актер-оратор.

— Мы разорены! — согласился с ним первый комический старик.

— И театр закроют! — горестно вздохнула дуэнья.

— А в зале весь город! — воскликнула наперсница Мариамны, юная субретка восемнадцати лет, которой, казалось, весь город действительно был знаком.

— А тут еще господин де Майи прислал нам угощения и предупредил, что явится самолично отужинать вместе с нами! — напомнил оратор.

— И у Олимпии больше не будет своего Ирода! — заметил первый комический старик.

— Она уже знает, что произошло?

— Нет еще: она кончает одеваться в своей уборной. И ведь только что, проходя мимо, я слышал, как Шанмеле крикнул ей: «Добрый вечер!»

— Надо ее предупредить! — воскликнули одновременно несколько женщин, забывших о личном самолюбии перед лицом общего бедствия.

И все в едином порыве бросились к двери.

Баньер, о котором на минуту забыли, воспользовался сутолокой и скромно забился в уголок.

Почти тотчас толпа, теснившаяся около двери, расступилась.

— Кто там? Что случилось? Что за шум? — осведомилась, появившись на пороге фойе, молодая женщина изысканной красоты; облаченная в великолепный наряд царицы, с кринолином десяти футов в обхвате и прической высотой в фут, она величественно прошествовала в центр комнаты, сопровождаемая двумя фрейлинами, которые несли шлейф ее мантии.

Пудра резко оттеняла ее черные глаза, делая их еще темнее; овал ее лица был изящен; гладкие щеки естественно розовели даже сквозь румяна; сладострастно-пунцовые чувственные губы, приоткрываясь, обнажали голубоватые, просвечивающие, словно фарфоровые, зубки; кисти ее рук и плечи могли принадлежать лишь восточной царице, а ступни — ребенку.

Увидев ее, Баньер пошатнулся, и, не будь у него за спиной стены, послужившей опорой, он упал бы точно так же, как недавно упал в зале размышлений. Уже во второй раз за день сияющая красота этой женщины опаляла его, как молния.

— Весь шум оттого, бедная моя Олимпия, — торжественно провозгласил актер-оратор, — что теперь ты можешь вернуться к себе в уборную и переодеться.

— Переодеться? Зачем?

— Затем, что мы сегодня не играем.

— Хм! — фыркнула она с надменностью чистокровной кобылицы. — Мы сегодня не играем! А кто, позвольте узнать, может нам воспрепятствовать?

— Посмотри-ка, дорогая моя, вокруг себя.

— Смотрю.

И действительно, глаза Олимпии обежали все фойе, захватив в круг, очерченный взглядом, вместе с прочими и Баньера, но не остановившись на нем, как и на других.

Тем не менее, когда эти две звезды пролетели перед послушником, каждая из них успела метнуть в него по лучу.

Один из этих лучей воспламенил ему мозг, а другой сжег дотла сердце.

— Все ли здесь? — спросил оратор.

— Ну конечно, насколько я понимаю, — небрежно ответила Олимпия.

— Посмотри хорошенько: одного из нас не хватает.

Глаза Олимпии сначала опустились к собственному корсажу, на котором она поправила что-то кружевное, а потом вновь обратились на окружающих.

— Ах, да, — сказала она. — Шанмеле не видно. А где Шанмеле?

— Спроси вот у этого господина, — посоветовал оратор. И, ухватив послушника за плечо и кисть руки, он вытянул его на середину.

Любопытное предстало зрелище: воспитанник иезуитов в черной засаленной сутане стоял перед сияющей золотом и белизной царицей.

Губы юноши задрожали, но тщетно: он не мог выдавить из себя ни слова.

— Ну же, смелее, сударь, говорите! — повелительно окликнула его Олимпия.

Но взгляд ее заворожил Баньера.

— Сударыня, — пролепетал он, и лицо его из багрового сделалось бледнее самой смерти, — сударыня, простите меня: я всего лишь бедный монастырский школяр, и мне непривычно видеть то, что я вижу сейчас.

Оратор в нескольких словах ввел ее в существо дела.

— Неужели все, что мне рассказывают тут, правда? — произнесла Олимпия.

— Спроси у этого господина, — повторил оратор.

Она обернулась к Баньеру и вопросительно обратила на него свой царственный взор.

— Все это правда, — склонившись, отвечал Баньер, словно именно его отягощала вина Шанмеле.

Некоторое время Олимпия, нахмурив брови, в задумчивости молчала, продолжая рассеянно смотреть на послушника.

Затем, вне себя от раздражения, она закричала:

— Так нет же, нет, уход Шанмеле не должен, не может сорвать спектакль! Тут все с удивлением повернулись к ней.

— Нет! — упрямо повторила она. — Нет! Это совершенно невозможно, чтобы я не играла сегодня! И я буду играть!

— В одиночестве? — осведомился оратор.

— Но, насколько понимаю, нам недостает только Шанмеле?

— И этого вполне достаточно. Кто сыграет Ирода?

— Ну, если потребуется…

— Что?

— Кто-нибудь прочтет его роль.

— Читать по бумажке роль на премьере? Это же недопустимо!

— Но, послушайте, послушайте! — не сдавалась Олимпия. — У нас мало времени. Публика ждет и начинает терять терпение.

— И все же, — зашептали вокруг актеры, — нельзя читать по бумажке такую важную роль. Если объявить публике, что роль Ирода будут читать, она потребует назад деньги.